Творчество

[Мишель]

как страж в другое измеренье
у лукоморья дуб зеленый
под ним гуляет кот ученый
безумных магов сотворенье

чтоб проскользнуть в миры нетленны
узри чертей под сенью леса
пускай спадет с ума завеса
и станешь частию вселенной


навеяно Бориком

[Луч]

Почему Бориком?
А ему кто навеял?
Кастанеда?
Ох, не верю,
Я не верю.
С Кастанедой не поспишь.
Сон нам дан для спокоенья
Меньше знаешь- легче спишь.

[Мишель]

Почему Бориком?
:

его рифмой про корейку



Ирина Дейнеко

[Мишель]

к сожалению знаю только имя автора -- Катя

[Мишель]

слушать не слыша
не понимая
слабому вздоху Вселенной внимая
видеть, как что-то течет по наклонной
только что бывшее плоской и ровной
время сжимается в сильные точки --
бывших и будущих черные почки
шаг -- и вернешься
шаг --- и родишься
ты -- углубишься
не оглянись

[Борик]

Почему Бориком?
А ему кто навеял?
Кастанеда?
Ох, не верю,
Я не верю.

и это - правильно!
как говорится - "(чужим опытам) доверяй, но (своими опытами) проверяй!"(с)
ещё говорят "на чужих опытах ни в рай не въедешь, ни вознесёшься!"(с)
или говорят "своя рубашка (личные опыты) - лучше греет!!"(с)

[Мишель]

все пословицы да ПРИГОВОРки
все со смыслом, но не гОрьки
все про опыты да знать не будешь
не поймешь - - себя ты заОПТуешь
пусть на облаках -- но будет крыша
ничего ушами не услышать
не услышать даже смелым сердцем
не открыть лишь отпертую дверцу

[Мишель]

izubr


Александровский реквием


Заставлять себя вспоминать каждый жест и слово
Это даже страшней, чем себя вспоминать былого,
Потому что даже плачущий неглиже ты -
Это все равно сочетание слов и жестов.
Это шаг от себя к себе, но к тому, иному,
Не простившему, не свершившему, то есть снова
Проживающему, прожевывая, скривившись,
То, что все мы прошли, но - все - из чего не вышли.

Возвращаясь к тому, зачем, я пишу (зачем, ну?)
Мы встречались в метро горячей порой вечерней
Чтобы встречать новый год в компании в Подмосковье,
Чтоб потом поутру болезнью страдать морскою.
(Новый год - это тоже, кстати, - тогда случайный -
Получается жест безвыходный изначально,
Это то, что всегда годится для мемуара,
А для жизни - смотрю я из опыта - слишком мало).

Было сыро и сухо - представьте, одновременно,
Пах гвоздикой и имбирем тот стаканчик мерный,
Где мешали пропорции специй смешные те мы
Чтоб столкнуться потом рукавами над закоптелым
Трехлитровым чаном. Чтоб взглядом столкнуться, чтобы
Нам мешало расстаться это живое что-то,
Что потом - я, уже в конец залезая, знаю,
Стало, расставаясь, теми слезами, нами,

То есть мной. А с тобой я пока не хочу считаться,
Что считаться с тем, кто сам захотел расстаться,
Нет, не то чтобы захотел, но, поверь, на сей день
Понимается так, и вот даже почти не сердит.
Что добавить еще? На стенке тень каравеллы,
На промокших страницах "Снежная королева",
И, наверно, вмешались вражеские агенты,
Но листки тогда загорелись на строчках Герды.

Будто всё карнавал, пожар, мистерия масок,
Этот дымный сладкий глинтвейн, бутерброды с маслом,
И - пожалуйста, Джонни, монтаж - на Бульварном осень,
Отцветают каштаны. В Лосинке плодятся лоси.
Ты меняешь квартиру, даешь мне ключи и чаю.
На брелок их цепляю вместе с теми ключами,
Где хранятся мои. И смеюсь высоко и сипло.
(И опять некрасиво для жизни, для нас - красиво).

Я не смею продолжить, в себе убивая гордо,
Славных три этих года, мои и твои три года,
Мы не слишком известны и почту нашу не вскроют
Археологи в жажде прежних найти героев,
Но, меня откопав когда-то перед вечерей,
Кто-то встретит в безумной ухмылке застывший череп.
И записку: "Купи с утра помидоры-черри
Апельсиновый сок. Я люблю тебя". И зачем мне

Вспоминать то, что было. И глупо и некрасиво
Если бы я Бога когда-то о чем просила,
То просила бы (он же, правда, хороший парень),
Переделать мне взгляд, а потом перестроить память,
Где никто не приезжал на пятьсот-веселом,
Не срывал струну, не читал по утрам Басё мне,
Где ни разу рубля не просил предрассветный бомжик,
Где и мы ни разу не встретились, Боже, Боже,

Что и вспомнить кроме тех странных и ярких вспышек,
не похожих на то, что людям встречалось свыше,
Не похожих на то, что читано в недрах книжек,
Бог ведет меня выше по возрасту, в целом - ниже.
Говорю себе о другом, что, пожалуй, ране
Не казалось ни глупым счастьем, ни солью в ране
Просто чем-то таким, что помимо Адама с Евой
Нам читало в ночи эту Снежную Королеву,

Вот, смотри, три вокзала, Москва, пожилой карманник
Я Дубровский, пожалуйста, холоднокровней, Маня,
Только я не Маня, а ты не Дубровский вовсе,
Джонни, сделай монтаж, на Бульварном случилась осень,
Я иду, я имен наших общих последний донор,
За плевком кофейным опять захожу в Макдональдс
И глотаю за полтинник горячий привкус
Золотого времени, шеи, руки, загривка с

Парфюмерной нотой последнего расставанья.
Я верну ключи, растянусь на чужом диване,
Если я умру - а ведь это случится точно
Попрошу у Бога вспомнить нас всех до точки,
До последнего слова и жеста, чтоб было стыдно,
Было жарко и было сладко в большой пустыне,
На Хароньем пароме, верблюжьей спине, остатке,
Где мы встретимся - невлюбленные перестарки.

Я не знаю, как рассказать о тебе, но спросят.
На Бульварном каштановой дымкой ложится осень.
На троллейбусных проводах синеву качает,
Пахнет дымным глинтвейном в большом трехлитровом чане.
Снип-снап-снурре в конце концов. Пурре и базелюрре.
Перед новым годом звезд первозданный люрекс,
Млечный путь серебристый на Чистых Прудах монеткой.
Это слишком красиво для жизни, но нам вполне так.

Нам - вполне, но ведь я, в конец залезая, знаю,
Ничего не случится прекрасного после с нами,
То есть Бог (он же правда, послушай, хороший парень),
Потерял нас, когда мы вместе с тобою спали,
Я на койке, ты на полу, ладонь на ладони,
Вот залаял пес, проснувшийся в том же доме,
Вот соседи вернулись заполночь. Вот сказала
Голубая ночь молитву о Трех Вокзалах,

О рассветном бомже, монтаже, неглиже, о числах.
И о том, что будет уже, еще не случившись.

[Луч]

Ты устал и ушел. Я не против.
Это просто знакомая осень.
Это просто возможность начать.
Нам обоим. И не нужно кричать.

Это было известно в начале.
В том безумном снегу среди мая.
Бумерангом нам молодость стала теперь.
Ты вроде счастлив. Я- нашла свою дверь.

[Мишель]

Луч

haallan

она никогда не ругается матом -
не знает таких эмоций
знает, как разделять духи
на шлейф и основу
никогда
за спиной
не скажет дурного слова
повторит дурное в лицо
если придется
меняя работу
она меняет работу
не имея в виду зарплаты
или амбиций
а желая поменьше
начальственных идиотов
стилей корпоративных
и прочих традиций
не обоснованных кодексом
или смыслом
еще она верит
что умный
не будет подлым
использует сердце
существенно реже мыслей
и на два года
опережает моду
она никогда не найдет второго
она и не ищет
ей немного за тридцать
миллионов нелепых судеб
она аккуратно
строит свое жилище
в котором
кроме нее
никого
не будет

---

Ветер в листьях. Запретного плода пряный искус. На руках - флэш-рояль из проклятой пиковой масти. Я попробовал власть несбывшегося на вкус и нашел, что оно надо мной не имеет власти. Из богов был выгнан за зверство; теперь живу, сквозь сознания мелкое сито гоняя вечность. Я дарю себе дымную ласковую Москву и по мере сил изживаю нечеловечность.

На холмах Коломенского, в яблоневых садах, в перегонах метро, на сиденьях звонких трамваев не желаю знать ничего о своих правах, не желаю помнить, уверенно забываю. Стены комнат, пределы взгляда, нити границ, переливы света в точеных гранях бокала, триллионы жестов и миллиарды лиц - эта жизнь не зря так долго меня искала. И уже отправляясь в забытый свой Авалон, на пороге стоя, морской ощущая воздух...

Я вдохну его полной грудью и выйду вон. Точно зная, что честно сбылся.

Еще не поздно.

[Мишель]

набоков


Мой друг, я искренно жалею
того, кто, в тайной слепоте,
пройдя всю длинную аллею,
не мог приметить на листе
сеть изумительную жилок,
и точки желтых бугорков,
и след зазубренный от пилок
голуборогих червяков.

[Мишель]

бродский. строфы

I

На прощанье -- ни звука.
Граммофон за стеной.
В этом мире разлука --
лишь прообраз иной.
Ибо врозь, а не подле
мало веки смежать
вплоть до смерти. И после
нам не вместе лежать.

II

Кто бы ни был виновен,
но, идя на правеж,
воздаяния вровень
с невиновными ждешь.
Тем верней расстаемся,
что имеем в виду,
что в Раю не сойдемся,
не столкнемся в Аду.

III

Как подзол раздирает
бороздою соха,
правота разделяет
беспощадней греха.
Не вина, но оплошность
разбивает стекло.
Что скорбеть, расколовшись,
что вино утекло?

IV

Чем тесней единенье,
тем кромешней разрыв.
Не спасет затемненья
ни рапид, ни наплыв.
В нашей твердости толка
больше нету. В чести --
одаренность осколка
жизнь сосуда вести.

V

Наполняйся же хмелем,
осушайся до дна.
Только емкость поделим,
но не крепость вина.
Да и я не загублен,
даже ежели впредь,
кроме сходства зазубрин,
общих черт не узреть.

VI

Нет деленья на чуждых.
Есть граница стыда
в виде разницы в чувствах
при словце "никогда".
Так скорбим, но хороним,
переходим к делам,
чтобы смерть, как синоним,
разделить пополам.

VII1

...

VIII

Невозможность свиданья
превращает страну
в вариант мирозданья,
хоть она в ширину,
завидущая к славе,
не уступит любой
залетейской державе;
превзойдет голытьбой.

IX1

...

X

Что ж без пользы неволишь
уничтожить следы?
Эти строки всего лишь
подголосок беды.
Обрастание сплетней
подтверждает к тому ж:
расставанье заметней,
чем слияние душ.

XI

И, чтоб гончим не выдал
-- ни моим, ни твоим --
адрес мой храпоидол
или твой -- херувим,
на прощанье -- ни звука;
только хор Аонид.
Так посмертная мука
и при жизни саднит.

[Луч]

Mishel
Бродский...
Писал из своего времени.
Из своей ситуации. Очень непростой...
Уважаю , читаю..
Но.
Читала его суд.
Диалоги с судьей.

Так и напрашивается- а судьи кто?

Ну впрочем , если посмотреть- что сейчас творится...
То Бродский прав.
А Пушкин еще правее
Поэты- они во многм провидцы.
И я даже не знаю, хорошо это , или плохо.
Но может быть, если писать позитивно и думать позитивно, то и войн не будет?
Ну это так- разминка небольшая.

[Мишель]

творческие люди всегда связаны каналами

сегодня была передача про Ганса Руди Гигера
он конкретно описывал свой ченнелинг при работе с аэрографом
но сейчас он его и в руки не берет
http://www.adme.ru/vdohnovenie-919705/o ... er-383955/

[Мишель]

Марк Хайсман (Mark Khaisman), 50-летний американский художник украинского происхождения и бывший студент МАрхИ, «пишет» картины обыкновенным упаковочным коричневым скотчем на стеклянных панелях.