Женщины

Мишель

В. С. Пикуль:

ПОРТРЕТ ИЗ РУССКОГО МУЗЕЯ

С чеканным стуком падала туфля на каменные плиты храма Шатель, а холодные своды при этом гулко резонировали. Обнаженная высокая женщина с перстнями на пальцах рук и ног всходила на шаткое ложе, как на заклание.
Изгиб ее спины был удивителен, как и вся она. В этой женщине - все приметы времени, в котором она жила. Современники писали: "Худощавое стальное тело, странно напоминающее кузнечика. Очарование ядовитое, красота на грани уродства, странное обаяние!"
И вот, когда я увидел ее впервые, я мучительно обомлел:
- Кто она? Откуда пришла к нам? И почему она здесь?
Встреча моя с нею произошла в Русском музее...
Меня волновал этот резкий мазок, с такой сочностью обозначивший ее спину и лопатки. И почему она (именно она!) до сих пор привлекает внимание к себе? Почему столько споров, столько страстей, которые продолжаются и поныне...

Только потом я узнал, что для нее (специально для нее!) были написаны:
ГЛАЗУНОВЫМ - "Саломея" ("Пляска семи покрывал") в 1908 году;
ДЕБЮССИ - "Мученичество Святого Себастьяна" в 1911 году;
РАВЕЛЕМ - знаменитый балет "Болеро" в 1928 году;
СТРАВИНСКИМ - "Персефона" в 1934 году.

Но особенно остро меня всегда тревожил один момент в биографии этой женщины. Когда она предстала перед Серовым.

Но для этого надо быть последовательным. Начнем с начала.
И сразу - вопрос: а где оно, это начало?
Конец всегда найти легче, нежели начало. А начало я отыскал в дне 27 августа 1904 года, когда Вера Пашенная, скромница в бедном сатиновом платье, пришла в Малый театр держать экзамен при студии. Ее буквально ослепил этот зал, но уже на склоне лет она призналась, что от этого дня "ярко запомнилась только одна фигура!"
Мимо нее прошла красавица в пунцовом платье, вся в шорохе драгоценных кружев, за нею волочился длинный шлейф...
"Меня поразила прическа с пышным напуском на лоб. Онемев, я вдруг подумала про себя, что я совершенно неприлично одета и очень нехороша собой..."
Так появилась Ида Львовна Рубинштейн, и скоро видный актер и педагог А.П.Ленский стал хвастать по Москве своим друзьям:
- А у меня теперь новая ученица - будущая Сара Бернар!..

Ида Рубинштейн родилась в еврейской семье киевского миллионера-сахарозаводчика. Училась в петербургской гимназии. Длинноногая девочка, нервная и томная, "она производила впечатление какой-то нездешней сомнамбулы, едва пробудившейся к жизни, охваченной какими-то чудесными грезами..."
Ида сознавала обаяние своей поразительной красоты и, казалось, уже смолоду готовила себя к роли околдованно-трагической. Начинала же она с изучения русской литературы, которую пылко любила. Ее привлекала тогда художественная декламация. Но голос дилетантки терялся в заоблачных высях, не возвращаясь на грешную землю. Это был пафос - взлет без падения. "Не то! Совсем не то..."
Ида Рубинштейн заметалась из театра в театр. Станиславский уже заметил ее и звал Иду в свой прославленный театр. Но Ида оказалась у Комиссаржевской, где она "...не сыграла ровно ничего, но ежедневно приезжала в театр, молча выходила из роскошной кареты в совершенно фантастических и роскошных одеяниях, с лицом буквально наштукатуренным, на котором нарисованы были, как стрелы, иссиня-черные брови, такие же огромные ресницы у глаз и пунцовые, как коралл, губы; молча входила в театр, не здороваясь ни с кем, садилась в глубине зрительного зала во время репетиции и молча же возвращалась в карету".

Актер А. Мгебров не понял, зачем Ида приходила в театр. А дело в том, что Комиссаржевская готовила к постановке пьесу Оск. Уайльда "Саломея". Ида Рубинштейн должна была выступить в заглавной роли. Библейская древность мира! Всей своей внешностью она как нельзя лучше подходила к этой роли. Известный театровед В. Светлов писал: "В ней чувствуется та иудейская раса, которая пленила древнего Ирода; в ней - гибкость змеи и пластичность женщины, в ее танцах - сладострастноокаменелая грация Востока, полная неги и целомудрия животной страсти..."

Казалось бы, все уже ясно, путь определен. Готовясь к этой роли, Ида Рубинштейн прошла выучку таких замечательных режиссеров, как А.Санин и В.Мейерхольд. Опытные мастера русской сцены уже разгадали в Иде тот благородный материал, из которого можно вылепить прекрасную Саломею. Но.., тут вмешался черносотенный "Союз русского народа" во главе с Пуришкевичем. Ополчился на Саломею и святейший синод - постановку запретили, театр Комиссаржевской прекратил существование.
А издалека за Идою следили зоркие глаза Станиславского.
"Звал же я ее учиться как следует, - сообщил он с горечью отвергнутого учителя, - но она нашла мой театр устаревшим. Была любительницей и училась всему... Потом эти планы с Мейерхольдом и Саниным, строила свой театр на Неве. Сходилась с Дункан - та прогнала ее. Опять пришла ко мне и снова меня не послушалась!"

"Саломея" увлекала ее. Иде казалось, что она сможет обойти запрет синода, поставив пьесу в домашних условиях. Не тут-то было! Но в это время она встретилась с непоседой Михаилом Фокиным.

- Научите меня танцевать, - попросила она его.
Этому обычно обучаются с раннего детства, и Фокин глядел на Иду с большим недоверием. Какое непомерно узкое тело!
Какие высокие, почти геометрические ноги! А взмахи рук и коленей как удары острых мечей... Все это никак не отвечало балетным канонам. Но Фокин был подлинным новатором в искусстве танца.
Фокин в балете - то же, что и Маяковский в поэзии.
- Попробуем, - сказал великий реформатор...

Как раз в это время Париж был взят в полон "русскими сезонами"; Сергей Дягилев пропагандировал русское искусство за границей. Респектабельный, с элегантным клоком седых волос на лбу, он почти силой увез в Париж старика Римского-Корсакова. "Буря и натиск!" Шаляпин, Нежданова, Собинов.
Перед ошеломленной Европой был целиком пропет "Борис Годунов" и вся (без купюр) "Хованщина".
Мусоргский стал владыкою европейских оперных сцен. Русский портрет, русские кружева, декорации... Но Дягилев морщился:
- А где балет, черт побери?

Ида Рубинштейн бросила мужа, оставила дом и, следуя за Михаилом Фокиным, очертя голову кинулась в Европу, как в омут. Вдали от суеты, в тихом швейцарском пансионе Фокин взялся готовить из Иды танцовщицу. Неустанный труд, от которого болели по ночам кости! Никакого общества, почти монашеская жизнь, и только одна забава хозяин отеля поливал из шланга водою своих постояльцев.
Вряд ли тогда Ида думала, что ее ждет слава.

"Русский сезон" продолжался. И вот, когда французы по горло уже были сыты и русской-живописью, и русской музыкой, и русским пением, вот тогда (именно тогда!) расчетливый С. Дягилев подал напоследок Парижу - как устрицу для обжоры! - Иду Рубинштейн.
И оглушающим набатом грянуло вдруг: слава!!!
Валентин Александрович Серов приехал в Париж, когда парижане уже не могли ни о чем говорить - только об Иде, все об Иде. В один день она стала знаменитостью века. Куда ни глянешь - везде Ида, Ида, Ида... Она смотрела с реклам и афиш, с коробок конфет, с газетных полос - вся обворожительная, непостижимая. "Овал лица как бы начертанный образ без единой помарки счастливым росчерком чьего-то легкого пера; благородная кость носа! И лицо матовое, без румянца, с копною черных кудрей позади. Современная фигура, а лицо - некоей древней эпохи..."
Конечно, натура для живописца наивыгоднейшая!
Серов увидел ее в "Клеопатре" (поставленной по повести А. С. Пушкина "Египетские ночи"). На затемненной сцене сначала появились музыканты с древними инструментами. За ними рабы несли закрытый паланкин. Музыка стихла... И вдруг над сценою толчками, словно пульсируя, стала вырастать мумия.
Серов похолодел - это была царица Египта, мертвенно-неподвижная, на резных котурнах. Рабы, словно шмели, кружились вокруг Клеопатры, медленно - моток за мотком - освобождая ее тело от покровов. Упал последний, и вот она идет к ложу любви. Сгиб в колене. Пауза. И распрямление ноги, поразительно длинной!
- Что-то небывалое, - говорил Серов друзьям. - Уже не фальшивый, сладенький Восток банальных опер. Нет, это сам Египет и сама Ассирия, чудом воскрешенные этой женщиной.
Монументальность в каждом ее движении, да ведь это, - восхищался Серов, - оживший архаический барельеф!
Художник верно подметил барельефность: Фокин выработал в танцовщице плоскостный поворот тела, словно на фресках древнеегипетских пирамид. Серов был очарован: все его прежние опыты создания в живописи Ифигении и Навзикаи вдруг разом обрели выпуклую зримость.
- Увидеть Иду Рубинштейн - это этап жизни, ибо по этой женщине дается нам особая возможность судить о том, что такое вообще лицо человека... Вот кого бы я охотно писал!
Охотно - значит, по призыву сердца, без оплаты труда.
- А за чем же тогда дело стало? - спросил художник Л. Бакст.
Серов признался другу, что боится ненужной сенсации.
- Однако ты нас познакомь. Согласится ли она позировать мне? А если - да, то у меня к ней одно необходимое условие...
- Какое же?
- Я желал бы писать Иду в том виде, в каком венецианские патрицианки позировали Тициану.
- Спросим у нее, - оживился Бакст. - Сейчас же!
Без жеманства и ложной стыдливости Ида сразу дала согласие позировать Серову обнаженной. Жребий брошен - первая встреча в пустынной церкви Шатель. Через цветные витражи храм щедро наполнялся светом. Пространство обширно... О том, что Серов будет писать Иду, знали только близкие друзья Для остальных - это тайна...

- А не холодно ли здесь? - поежился Серов. Ида изнеженна, как мимоза, и ей (обнаженной!) в знобящей прохладе храма сидеть по несколько часов в день... Вынесет ли это она? Проникнется ли капризная богачиха накалом его вдохновения? Не сбежит ли из храма? И еще один важный вопрос: выдержит ли Ида убийственно-пристальный взор художника, который проникает в натуру до самых потаенных глубин души и сердца?
А взгляд у Серова был такой, что даже мать не выдерживала его и начинала биться в истерике: "Мне страшно.., не смотри на меня, не смотри!"

Из чертежных досок художник соорудил ложе, подставив под него табуретки. Он закинул его желтым покрывалом. Впервые он (скромник!) задумался о собственном костюме и купил для сеансов блузу парижского пролетария Этой неказистой одеждой Серов как бы незримо отделил себя от своей экзотичной и яркой натурщицы. "Ты - это ты, я - это я, и каждый - сам по себе!"
Кузина Серова вызвалась во время работы готовить для него обеды на керосинке. Листок бумаги, упавший на пол, вызывал в храме чудовищный резонанс, шум которого долго не утихал.
А потому Серов предупредил сестру:
- Ниночка, я тебя прошу: вари что хочешь или ничего не вари, но старайся ничем не выдать своего присутствия. Пусть госпожа Рубинштейн думает, что мы с нею в Шатель наедине...

Никто не извещал улицу о ее прибытии, но вот в храм донесся гул восторженных голосов, захлопали ставни окон, из которых глядели на красавицу парижане, сквозь прозрачные жалюзи в соседнем монастыре подсматривали монахи.
- Вот она! - сказал Серов, и лицо его стало каменным...
Ида явилась с камеристкой, которая помогла ей раздеться.
Серов властным движением руки указал ей на ложе. Молча. И она взошла. Тоже молча. Он хотел писать ее маслом, но испугался пошловатого блеска и стал работать матовой темперой.
Лишь перстни он подцветил маслом. В работе был всего один перерыв - Ида ездила в Африку, где в поединке убила льва.
Серов говорил:
- У нее самой рот, как у раненой львицы... Не верю, что она стреляла из винчестера. К ней больше подходит лук Дианы!

В работу художника Ида никак не вмешивалась, и он писал ее по велению сердца. Древность мира слилась с модерном. Тело закручено в винт. Плоскость. Рискованный перехлест ног. Шарф подчеркнуто их удлиняет. В фоне - почти не тронутый холст, и это еще больше обнажает женщину. Нет даже стены. Ида в пространстве. Она беззащитна. Она трогательна. И гуляет ветер...

Актриса позировала выносливо, неутомимо, покорно, как раба. Она безропотно выдержала сеансы на сквозняках. Только однажды возник неприятный случай. Храм Шатель пронзил звон кастрюльной крышки. Серов вздрогнул. Ида тоже. Такой восторг, и вдруг - обыденная проза жизни...
- Вам готовят обед? - спросила Ида.
- Извините, - отвечал Серов. - Но у меня нет времени шляться по ресторанам... Чуть-чуть влево: не выбивайтесь из света!

Серов закончил портрет и вернулся на родину. В Москве мать живописца среди бумаг сына случайно обнаружила фотокопию с портрета Иды.
- Это еще что за урод? - воскликнула она.
Во взгляде Серова появился недобрый огонек:
- Поосторожней, мама! Поосторожней...
- Ида Рубинштейн? - догадалась мать. - И это красавица? Это о ней-то весь мир трубит? Неужели она поглотила лучшие твои творческие силы в Париже? Разве это красавица?
- Да, - отвечал Серов, - это настоящая красавица!
- И линия спины, по-твоему, тоже красива?
- Да, да, да! - разгневался сын. - Линия ее спины - красива!..

В 1911 году серовская "Ида" поехала на Всемирную выставку в Рим. Скандал, которого Серов ожидал, разразился сразу...
Впрочем, единства мнений в критике не было. Проницательный Серов сразу заметил, что портрет Иды Рубинштейн, как правило, нравится женщинам... Серова поливали грязью. Про его "Иду" говорили так:
- Зеленая лягушка! Грязный скелет! Гримаса гения! Серов выдохся, он иссяк.., теперь фокусничает! Это лишь плакат!
Серов всегда был беспощадным реалистом, но в портрете Иды он превзошел себя: еще несколько мазков, и портрет стал бы карикатурой. Серов остановил свой порыв над пропастью акта вдохновения, как истинный гений! Дитя своего века, Серов и служил своему веку: над Идою Рубинштейн он пропел свою лебединую песню и оставил потомству образ современной женщины-интеллигентки в самом тонком и самом нервном ее проявлении... Из Рима портрет привезли в Москву, и здесь ругня продолжалась. Илья Репин назвал "Иду" кратко:
- Это гальванизированный труп!
- Это просто безобразие! - сказал Суриков...

Серов умер в разгаре травли. Он умер, и все разом переменилось. Публика хлынула в Русский музей, чтобы увидеть "Иду", которая стала входить в классику русской живописи. И постепенно сложилось последнее решающее мнение критики: "Теперь, когда глаза мастера навеки закрылись, мы в этом замечательном портрете Иды не видим ничего иного, как только вполне логическое выражение творческого порыва. Перед нами - классическое произведение русской живописи совершенно самобытного порядка..."
Именно так, как здесь сказано, сейчас и относится к портрету Иды Рубинштейн советское искусствоведение.

Ида Львовна не вернулась на родину. Она продолжала служить искусству за границей. Дягилев, Фокин, Стравинский, А. Бенуа - вот круг ее друзей. Абсолютно аполитичная, Ида вряд ли представляла себе значение перемен на родине. Но она никогда не принадлежала к антисоветскому лагерю.
Писатель Лев Любимов в 1928 году брал у Иды в Париже интервью. Она ошеломила его: все в ней было "от древнего искусства мимов". В тюрбане из нежного муслина, вся в струистых соболях, женщина сидела, разбросав вокруг розовые подушки.
- Напишите, - сказала она, - что я рада служением русскому искусству послужить и моей родине...
Как-то я взял в руки прекрасную книгу "Александр Бенуа размышляет". Раскрыл ее и прочитал фразу: "Бедная, честолюбивая, щедрая, героически настроенная Ида! Где-то она теперь, что с нею?.."

Ида Рубинштейн всегда считала себя русской актрисой. Но гитлеровцы, оккупировав Францию, напомнили ей, что она не только актриса, но еще и.., еврейка! В этот момент Ида проявила большое мужество. Она нашла способ переплыть Ла-Манш и в Англии стала работать в госпиталях, ухаживая за ранеными солдатами. Под грохот пролетающих "фау" она исполняла свою последнюю трагическую роль.

Уже не Саломея, давно не Клеопатра. Жизнь отшумела...
После войны Ида вернулась во Францию, но мир забыл про нее. Иные заботы, иные восторги. Ида Львовна перешла в католическую веру и последние десять лет жизни провела в "строгом уединении". Она умерла в 1960 году на юге Франции. Мир был оповещен об этой кончине скромной заметкой в одной парижской газете.
Женщиной, прошедшей по жизни раньше тебя, иногда можно увлечься, как будто она живет рядом. Я увлекся ею...
Иду Рубинштейн я понимаю как одну лишь страничку, скромным петитом, в грандиозной летописи русского искусства. Но при чтении серьезных книг нельзя пропускать никаких страниц.
Прочтем же и эту!

А когда будете в Русском музее, посмотрите на Иду внимательнее. Пусть вас не смущает, что тело женщины того же цвета, что и фон, на котором оно написано. Серов всегда был в поисках путей к новому. Пусть слабый топчется на месте, а сильный - всегда рвется вперед.

Сергей Петров

ИДА РУБИНШТЕЙН СЕРОВА

Как рабыня старого Востока,
ластясь, покоряя и коря,
муку и усладу сотворя,
двигалась ты кротко и жестоко,
вся в глазах усталого царя.

Опустилась наземь пляска шарфа
в безвоздушной медленной стране.
Замер царь за рамою, зане
тело опустело, словно арфа
об одной-единственной струне.

Кончилось с пространством состязанье
на простом холсте пустой стены.
Нет, художник, на тебе вины,
но свистит лозою наказанья
жесткая мелодия спины.

Мишель

Евдокия Голицына

Годы жизни: 1780 - 1850
В ноябре 1813 года в московском доме Благородного собрания давался бал – первый после победы над Наполеоном. Хрустальные люстры переливчато отражали огни сотен свечей. Белизна стройных колонн, бравурная музыка, порхание пар…

Танцевальный вечер не был костюмированным, и потому появление незнакомой дамы в русском сарафане и кокошнике не могло не привлечь всеобщего внимания. Густые черные волосы, рассыпанные по плечам, сияющие звездами глаза на бледном лице, гордая и статная фигура… Это была тридцатитрехлетняя княгиня Евдокия Ивановна Голицына, урожденная Измайлова.
«Княгиня Голицына была очень красива, – признавал известный ценитель светских женщин Петр Вяземский, – и в красоте ее выражалась своя особенность… Не знаю, какова была она в своей первой молодости; но и вторая, и третья молодость ее пленяли какою-то свежестью и целомудрием девственности…»
В московском свете Голицына появлялась редко, но все же некоторые завсегдатаи салонов знали ее не совсем обыкновенную историю.
Евдокия рано лишилась родителей, и ее воспитывал бездетный дядя – Михаил Михайлович Измайлов. Он дал племяннице блестящее по тем временам образование, включавшее не только языки, изящную словесность, музыку и танцы, но и основательное знакомство с историей, географией, литературой. Но больше всего Евдокия, в отличие от ее сверстниц из дворянских семей, обожала заниматься математикой. Кроме того интересовалась политикой, философией, экономикой.
«Красавица, умница… Кому ж такое чудо достанется?» – гадали московские кумушки, большие любительницы сватовства. И уже подыскивали невесте достойных кандидатов в мужья, но дорогу им «перебежал»… император Павел. За верность и преданность Петру III (его почившему батюшке) он назначил старшего брата Измайлова главнокомандующим Москвы. Для младшего он уже ничего сделать не мог, поэтому вознамерился «осчастливить» его дочь-сиротку, определив ей в женихи князя Голицына.
Сергей Михайлович никакими талантами не блистал. К тому же в обеих столицах гуляли неприличные слухи о противоестественных склонностях этого уже немолодого человека. Весьма сомнительная партия для красивой образованной девушки! Дядя не имел возможности отвести от нее эту беду: скорый на расправу Павел запросто мог засадить в крепость участников всей этой «свадебной истории», как уже неоднократно бывало. Оставалось только старшему Измайлову благодарить императора за оказанную честь и милость.
Это одна версия сватовства Евдокии Измайловой, но далеко не единственная… Когда сироте исполнилось девятнадцать лет, повествуют другие источники, ее руки просил князь Голицын. Получив отказ, он прибегнул к помощи Павла I. Взбалмошный император повелел Евдокии Ивановне принять предложение своего любимца. Она умоляла Голицына отказаться от нее, но тот, на вид мягкий и добрый, не уступил. Видимо, рассуждал по-старорусски: стерпится – слюбится. Осыпал жену драгоценными подарками, окружал роскошью…
Свой вариант предлагает писатель Юрий Тынянов в романе «Пушкин»: «В молодости была она влюблена без памяти; ее выдали за старика Голицына. Старый муж мало интересовался ее поступками и не мешал ей».
Летом 1799 года Евдокия Измайлова стала княгиней Голицыной. В глубине души она надеялась, что будни семейной жизни, а потом и дети станут заменой любви, которой она не испытывала к мужу. Но… Жили они в одном доме, но фактически супругами не были. Вскоре Голицыны уехали во Францию, где произошел странный случай: какая-то предсказательница нагадала княгине, что она окончит свой земной путь во время ночного сна…
И тогда, чтобы смерть не застала врасплох, она решила ночь превращать в день: спать ложилась на рассвете, приемы начинала за полночь. С той поры и стали называть ее Принцессой Ноктюрн, то есть, в переводе с французского, ночной княгиней. Это красивое музыкальное имя очень подходило к прекрасному и загадочному облику Авдотьи Голицыной – теперь она называла себя только так.
Прошло какое-то время, и супруги стали жить в разных домах, иногда даже в разных городах. Вновь и вновь просила Евдокия Ивановна развода, но всякий раз получала отказ.
В 1805 году на одном из светских раутов в Петербурге Авдотья Голицына встретила Михаила Долгорукого… Этот красавец-офицер в 1800 году, посетив Париж с дипломатической миссией, покорил сердце самой супруги Бонапарта – Жозефины. В салонах самых больших умниц Франции того времени – мадам де Сталь и мадам де Рекамье – князь Долгорукий всегда был желанным гостем и самым увлекательным собеседником. В апреле 1801 года Михаил получил назначение флигель-адъютантом к только что взошедшему на престол императору Александру.
«Красавец князь Долгорукий был человеком необыкновенного душевного такта, отменного воспитания, сугубо сведущий в истории и в науке математической, ума быстрого, характера решительного и прямого, сердца добрейшего и души благороднейшей», – так характеризовал этого человека один из его современников.
На двадцать шестом году жизни Ночная княгиня полюбила со всем пылом юной, романтической, страстной любви… Убежденный холостяк, князь Долгорукий отвечал ей взаимностью и всерьез стал задумываться о женитьбе.

Влюбленные наивно надеялись на то, что старый князь Голицын, не проявлявший к своей жене ни малейшего интереса, не станет ее удерживать. Но князь ответил категорическим отказом. Безутешный Долгорукий отправился на поля сражений в Восточную Пруссию и получил там за героизм русский орден Святого Георгия и прусский – Красного Орла…
Редкие встречи с возлюбленным лишь разжигали желание иметь общую фамилию и общий дом – ради этого любящая Авдотья готова была пожертвовать всем, включая свой титул и образ жизни. Но старый муж оказался неумолимым…
Поговаривали, что на шведскую кампанию в 1808 году Михаил Долгорукий ушел «в поисках смерти». Однажды единственная пуля, прилетевшая со стороны противника, попала точно в его сердце: князь в это время стоял в коротком сюртуке нараспашку… Так окончилась единственная любовь Ночной княгини.
В ее салоне на Большой Миллионной улице любили бывать Карамзин, Жуковский, Грибоедов, Вяземский, Александр Тургенев. Разговоры и споры велись серьезные, на философские и политические темы. Грибоедов читал здесь «Горе от ума»…
Постепенно ее дом стал святилищем муз, а она сама – хозяйкой литературного салона. Вот что вспоминал об этом Петр Андреевич Вяземский: «Дом ее, на Большой Миллионной, был артистически украшен кистью и резцом лучших из современных русских художников. Хозяйка сама хорошо гармонировала с такой обстановкой дома. Тут не было ничего из роскошных принадлежностей и прихотей скороизменчивой моды. Во всем отражалось что-то изящное и строгое. По вечерам немногочисленное, но избранное общество собиралось в этом салоне: хотелось бы сказать – в этой храмине, тем более, что и хозяйку можно было признать жрицею какого-то чистого и высокого служения. Вся постановка ее, вообще туалет ее, более живописный, нежели подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что-то – не скажу таинственное, но и не обыденное, не завсегдашнее. Можно было бы подумать, что тут собирались не просто гости, а и посвященные».
В 1817 году Жуковский привел в салон княгини смуглого, кудрявого юношу – восемнадцатилетнего Пушкина. Поэт был очарован красотой Голицыной, ее глубоким критическим умом. Он посвятил княгине стихотворение «Краев чужих неопытный любитель», затем прислал ей свою оду «Вольность».
«Пушкин влюбился в Голицыну смертельно, – сообщал Андрей Карамзин, – он проводит у нее вечера, лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви». Зато у Александра Сергеевича есть: «Но я вчера Голицыну увидел И примирился вновь с отечеством моим…» Разве этого мало?
Хотя Ю. Тынянов, например, делает смелое предположение, что между юным поэтом и прекрасной Ночной княгиней все-таки существовала интимная связь.
Когда Пушкина сослали в Бессарабию, он чувствовал, что изрядно скучает по Голицыной и ее салону. 7 мая 1821 года он писал А. И. Тургеневу: «Вдали камина княгини Голицыной замерзнешь и под небом Италии». По возращении из ссылки в мае 1827 года Александр Сергеевич продолжал бывать у милой его сердцу княгини. В последний раз они виделись в августе 1835-го…
К своему сорокалетию княгиня сделала себе небольшой «подарок». Ее формальный супруг, князь Голицын, решил вдруг… вступить в брак с молодой и очаровательной фрейлиной Александрой Россет. Забыл, должно быть, что по собственной же воле до сих пор состоит в законном браке. Но когда попросил княгиню о разводе, услышал в ответ ледяное «нет» и оказался предметом насмешек обеих столиц.
В 1835 году вышло из печати на французском языке исследование Голицыной «Анализ силы». Этот труд увенчал ее многолетние занятия математикой под руководством знаменитого профессора Михаила Остроградского. Редчайший случай для того времени, чтобы женщина написала и издала сочинение подобного рода!
Именно она обратилась к русскому дворянству с предложением воздвигнуть в Москве памятник в честь избавления России от иноземного нашествия: «Россияне, не упиваясь ядом злобы, задушили в сердце империи своей гидру… Такая слава превыше всякой славы… Да сохранит нас Бог от внутренних неустройств, и тогда никакая иноземная власть не сможет поколебать нашего могущества…»
Последние годы своей жизни Авдотья Голицына провела в Париже… Она продолжала писать книги: по философии и литературе, которые в России, увы, остались практически незамеченными, как, впрочем, и вышеупомянутое уникальное математическое исследование.
Умерла Принцесса Ноктюрн в январе 1850 года в России, в возрасте семидесяти лет. Как и было предсказано, ночью… Но Евдокии Голицыной и вправду удалось обмануть саму смерть, если мы вспоминаем о ней сегодня.
Похоронена она в Александро-Невской лавре рядом с могилой Михаила Долгорукого, единственного человека, которого она любила в своей земной жизни…

Текст Е.Н. Обойминой и О.В. Татьковой

*******************************************************

А. С. Пушкин

1817

Краев чужих неопытный любитель
И своего всегдашний обвинитель,,
Я говорил: в отечестве моем
Где верный ум, где гений мы найдем?
Где гражданин с душою благородной,
Возвышенной и пламенно свободной?
Где женщина - не с хладной красотой,
Но с пламенной, пленительной, живой?
Где разговор найду непринужденный,
Блистательный, веселый, просвещенный?
С кем можно быть не хладным, не пустым?
Отечество почти я ненавидел -
Но я вчера Голицыну увидел
И примирен с отечеством моим.

1818
КН. ГОЛИЦЫНОЙ
посылая ей оду "Вольность"

Простой воспитанник Природы,
Так я бывало воспевал
Мечту прекрасную Свободы
И ею сладостно дышал.
Но вас я вижу, вам внимаю,
И что же? ... слабый человек!..
Свободу потеряв навек,
Неволю сердцем обожаю.

Луч

:spiteful: И просто ли испить такую чашу —
Подругой гения вдруг стать
в осьмнадцать лет?
Наталья Николаевна, Наташа!
И после смерти Вам покоя нет!
Была прекрасна — виновата значит,
Такое ясно каждому, как день.
И негодуют, сетуют, судачат,
И судят-рядят все, кому не лень.
А просто ли испить такую чашу,
И так ли весело и гладко шли
Дела у той, что сестры звали «Таша»,
А мы — великосветски! — «Натали»...
Поэта носит по степям и хатам,
Он у «Емельки Пугача» «в плену».
Лишь спрашивает в письмах грубовато,
По-русски, по-расейски: - Ты брюхата? -
Свою великосветскую жену.
И на дворе на постоялом где-то
Строчит ей снова: — Не зови, постой! —
И тянутся прелестницы к поэту,
И сам он, как известно, не святой.
Да, торопила — скоро роды снова,
Да, ревновала и звала домой.
Что этой девочке до Пугачева,
Когда самой хоть в петлю лезть порой?
Тонка, бледна, застенчива — Мадонна,
Как будто бы сошедшая с холста.
А сплетни, анонимки — все законно:
Всегда их привлекала Красота.
Но повторять наветы нам негоже.
Забыли мы, что, уходя с земли,
Поэт просил Наташу не тревожить, —
Оставим же в покое Натали...
Ю. Друнина

Мишель

Сплетни и букет

"Природа, в колдовском смешав сосуде
Блеск золота, рубинов, снега, роз,
Ваш образ создала, что в мир привнес
Красоты, о каких не знали люди."
Камоэнс

Клео де Мерод - балерина, чью репутацию сгубили сплетни и букет роз

Одна из величайших парижских красавиц, представительница истинного австрийского дворянства, Клеопатра Диана де Mерод родилась в Париже в 1873 году.
Ее отец Карл Фрейхерр фон Мерод (1853-1909), жил в Mёдлинге (возле Вены) и был известным живописцем-пейзажистом. Будучи живописцем, он был отпрыском знаменитой бельгийской аристократической семьи де Мерод.
В восьмилетнем возрасте Клео начала обучение в школе танцев и в одиннадцать лет уже танцевала профессионально.
Она была очень маленькой, и из-за её маленьких размеров и больших способностей к балету в 13 лет её избрали для выступления в "Choryhée" - одном из самых престижных балетных спектаклей в Париже.
Во всем мире, как и в России, было выпущено множество открыток, изображающих Клео де Мерод, эту красавицу-француженку, увековечившую свое имя введенной ею гладкой, на прямой пробор, прической, совсем закрывавшей уши.
Женские головки всего мира отдали дань этой модной прическе "Клео де Мерод", но говорили, что сама красавица вынуждена была прибегнуть к ней из-за того, что у нее была отрезана половина левого уха.
В 1896 году, в возрасте 23 лет, она была избрана, чтобы танцевать, роль Фрины в театре оперы и балета в Бордо, и именно там на неё обратил внимание Леопольд II, король Бельгии.
Клео была на 38 лет моложе Леопольда, считалась одной из первых красавиц Франции и стала одной из первых в истории фотомоделей: ее фотографии в экзотических нарядах украшали открытки и страницы журналов.
Бельгийский король вёл сверхсекретные переговоры с французским правительством по вопросу общих колониальных интересов в Африке против Великобритании. Было известно, что он восхищен балериной Клео де Mерод, вот он и придумал свои визиты к ней как причину для его путешествий в Париж. Вскоре король лично явился к ней с огромным букетом роз
Весть о бурном романе короля с Клео очень быстро облетела Париж, и язвительные парижане не замедлили окрестить бельгийского короля Клеопольдом.
К сожалению, её репутация была испорчена, так как король Леопольд был известен своими неразборчивыми связями.
В ноябре 1902 года русские газеты даже писали, что "по известиям из Брюсселя, король Леопольд II намеревается отречься от престола и вступить в морганатический брак с парижской балериной Клео де Мерод".
Впрочем, до отречения дело не дошло, зато говорили, что Париж кое-что выиграл от королевской страсти. Когда Леопольд решил сделать Франции какое-нибудь ценное подношение, именно Клео подсказала ему идею подарить Парижу метро. И в 1900 году была открыта линия парижского метрополитена, построенная на деньги бельгийского монарха.
Клео де Mерод упорно протестовала против сплетен и пыталась доказать обратное. Предполагаемый "роман" Леопольда с Клео задевал её так сильно, что Клео даже обратилась в суд, с официальным заявлением, что не было никакого романа, был лишь букет роз.
Однако, сплетни о ней как о королевской фаворитке прилипли к ее имени на всю оставшуюся ее жизнь и даже после смерти.
В расстроенных чувствах, она покинула Париж, но продолжала выступать в Гамбурге, Берлине, Санкт-Петербурге, Будапеште и Нью-Йорке. Она была первой женщиной-балериной, которая танцевала на сцене с партнером - мужчиной в русском балете.
Наконец, в 1915 году, в возрасте 42 лет, Клео де Mерод возвратилась в Париж. Она получила много предложений танцевать, но в труппе Комедийной Оперы. Это считалось самой низкой ступенью в иерархии балета в Париже.
Но она продолжала танцевать. Она участвовала в акции Красного Креста и выступала перед ранеными солдатами во время Первой мировой войны, желая поднять дух тех, кто защищал ее страну. Она оставалась в Биаррице до самой смерти в 1966 году.
Хотя Клео де Мерод никогда не могла избавиться от сплетен о своём прошлом, она и сегодня известна как одна из самых красивых и талантливых женщин того времени.
Она НИКОГДА не позировала обнажённой - хотя её писали Дега, Тулуз-Лотрек, Болдини, Фридрих Август фон Каульбах, Франц фон Ленбах, фотографировали Леопольд Ройтлингер, Феликс Надар и его сын Поль, почтовые открытки с её изображениями были чрезвычайно популярны в конце XIX — начале ХХ вв.
Тем не менее скандал в обществе вызвала представленная в Парижском салоне в 1896 году скульптура Александра Фальгьера «Танцовщица», для которой позировала Клео: хотя она настаивала, что портретной в этой обнажённой скульптуре из белого мрамора была лишь её голова, многие современники считали, что автор использовал муляж тела танцовщицы (это мнение разделял, в частности, Гоген). Клео плакала, протестовала, даже судилась, но доказать ничего не могла.

Клео прожида долгую, насыщенную жизнь, оставив после себя Мемуары (Le Ballet de ma vie. Paris: Pierre Horay, 1955 (переизд. 1985)).

Мишель

«Артист должен знать всё о любви и научиться жить без неё.»

Анна Павлова

Её называли «Божественной» и «Восхитительной». Говорили, что она – «Белый Лебедь» и даже «Фея лебединой стаи». Одна девочка написала родителям: «Помните, вы рассказывали: тот, кто увидит фею, будет счастлив всю жизнь. Я видела живую фею – её зовут Анна Павлова».
Гениальная русская балерина Анна Павлова стала легендой ещё при жизни. Журналисты соревновались друг с другом в сочинении историй о ней. Она читала в газетах мифы о себе – и смеялась. Легенды окружают её имя до сих пор.
Она никогда не рассказывала о своей личной жизни, в которой был один-единственный мужчина. Вся её жизнь – истинная, настоящая, известная и открытая каждому – была в танце. И она успела умереть до того, как ушла со сцены…
Самая знаменитая балерина ушедшего столетия, Анна Павлова (1881–1931), жизнь которой была полностью посвящена балету, о которой ходило немало слухов и легенд, пожелала оставить всё, что не касалось её работы, в тайне. О её личной жизни ничего не было известно. И лишь после её смерти в мире узнали о прекрасной и трагической истории любви, тайну которой легендарная балерина хранила в своём сердце долгие тридцать лет.
Анна Павлова родилась в 31 января (12 февраля) 1881 года. Её отец умер очень рано, и девочка воспитывалась матерью. Хотя они жили в постоянной нищете, Любовь Фёдоровна, подрабатывая прачкой, старалась скрасить тяжёлое детство «любимой Нюры». На именины и Рождество девочку всегда ждали подарки, принесённые заботливой, щедрой рукой, а когда Анне исполнилось восемь, мать отвела её в Мариинский театр на балет «Спящая красавица».
Так будущая танцовщица навсегда влюбилась в это искусство, а через два года худенькая и болезненная девочка была принята на балетное отделение Петербургского театрального училища. Спустя восемь лет Павлова стала ведущей актрисой Мариинского театра, а после ошеломительного успеха в роли Никии в «Баядерке» - первая солистка «Мариинки».
Газеты писали о начинающей балерине с восторгом: «Гибкая, музыкальная, с полной жизни и огня мимикой, она превосходит всех своей удивительной воздушностью. Когда Павлова играет и танцует, в театре особое настроение».
У неё появились поклонники, мужчины назначали ей свидания, дарили подарки, однако Анна отвергала всех, а щедрые дары отсылала назад растерянным ухажёрам. Она была горда, чувственна и непредсказуема. «Я — монахиня искусства. Личная жизнь? Это театр, театр, театр», — не уставала повторять Павлова.
Однако девушка лукавила. Именно в то время в сердце юной балерины разгоралось непонятное, неизведанное ещё чувство. Близкие знали, что всё свободное время она проводит с богатым красавцем Виктором Дандре (1870–1944). Новый знакомый был выходцем из аристократической семьи, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, занимал высокий пост советника в Сенате, был прекрасно образован, владел несколькими иностранными языками и увлекался искусством. Покровительствовать начинающей балерине, как это делали члены императорской семьи, казалось Виктору престижным.
Молодой предприниматель стал покровителем молодой артистки. Однако жениться на ней Виктор и не думал. Он снял для Павловой квартиру, оборудовал одну из комнат под танцевальный зал, что было для молодой балерины непозволительной роскошью. Встречая девушку после спектакля, Виктор преподносил ей роскошные подарки, возил по дорогим ресторанам, приглашал в компании обеспеченных, интеллигентных и известных людей.
Но чем дальше узнавала Павлова нового знакомого, тем отчётливей понимала, что Дандре вовсе не нуждается в ней, а неравный брак со скромной девушкой для него невозможен. И она ушла от него, предпочтя одиночество унизительному положению содержанки. «Я поначалу боролась, — вспоминала Павлова, — начала с горя просто кутить, желая что-то ему доказать!» А потом, в который раз последовав своему девизу, вернулась к работе.
Она опять тренировалась, гастролировала вместе с труппой любимого театра и танцевала по восемь–десять раз в неделю. В то время в её судьбе произошла ещё одна встреча, которая многое изменила в жизни известной танцовщицы. Великий балетмейстер Фокин поставил для неё на музыку Камиля Сен-Санса «Умирающего лебедя», который навсегда стал коронным номером балерины и облетел весь мир. Намного позднее, когда композитор встретил Павлову, то, восхищённый её выступлением, воскликнул: «Мадам, благодаря Вам я понял, что написал восхитительную музыку!»
В 1907 году Мариинский театр отправился на гастроли в Стокгольм. Именно после этих гастролей в Европе впервые заговорили о блистательной молодой балерине, выступления которой имели такой стремительный успех, что даже император Оскар II, восхищённый талантом Павловой, на прощание вручил ей орден «За заслуги перед искусством». Восторженная толпа встречала балерину овациями. «Меня встретили целой бурей рукоплесканий и восторженных криков. Я не знала, что делать», — вспоминала Анна Павлова. Это был настоящий триумф. Анна стала известной, у неё появились деньги, она уже многое могла себе позволить. О Викторе балерина старалась не вспоминать.
А тем временем дела у Дандре шли неважно. Провернув неудачную сделку, предприниматель задолжал огромную сумму, погасить которую в положенный срок так и не сумел. Он попал в тюрьму, не найдя крупной суммы денег, которая требовалась для внесения залога и его освобождения на время длительного судебного процесса. Родственники средств собрать не смогли, а богатые друзья отвернулись от неудачливого партнёра. Для Дандре начался трудный период мучительного ожидания за решёткой в одиночестве и сомнениях.
А Анна блистала уже в Париже. Сергей Дягилев, который открыл во французской столице русский балетный театр, пригласив туда Павлову и Вацлава Нижинского, не просчитался. О русском театре заговорили, его стали посещать люди из высшего света, посмотреть на русскую балерину приезжали со всей Европы, театр приглашали в Австралию и Америку.
Будущее казалось таким заманчивым и ярким. Однако Павлова неожиданно покинула Париж и направилась в Лондон. Спустя несколько месяцев Дягилев узнал, что его любимая солистка подписала контракт с известным театральным агентством «Брафф», по условиям которого она должна была танцевать по два раза в день в трёх странах — Англии, Шотландии, Ирландии. За это танцовщица получила аванс — внушительную по тем временам сумму. Собранные деньги она сразу же переправила в Россию для освобождения Виктора из тюрьмы. Спустя несколько дней, в 1911 году, он покидал Петербург и направлялся за границу. «В Париже я решила, что без Дандре жить не могу. Я сразу же вызвала его к себе, — вспоминала Павлова. — Мы обвенчались в церкви, под секретом. Он ведь мой, только мой, и я его обожаю».
Их брак оставался в тайне долгие годы. Виктор сдержал обещание, данное в день свадьбы Анне: молчать об их союзе. На великодушие бывший покровитель ответил сильнейшим чувством, которое вспыхнуло в его сердце, чтобы не угаснуть до последних дней.
Когда контракт подошёл к концу, Анна решила организовать свой театр и набрала труппу артистов. Так бывшая прима Мариинского театра стала хозяйкой небольшого театра. В тот же год она купила роскошный особняк близ Лондона, на берегу чистейшего озера, где плавали белые лебеди и вокруг росли экзотические растения, привезённые балериной из разных уголков мира. Казалось, судьба супругов не зависела больше ни от кого.
Виктор взял на себя все хозяйственные заботы, обязанности бухгалтера и менеджера, отвечал на корреспонденцию, вёл деловые и личные переговоры, организовывал гастроли, следил за костюмами и декорациями, принимал и увольнял актёров. Но Павлова всё чаще выражала неудовольствие. Она упрекала мужа, скандалила, кричала, била посуду и плакала.
После долгих истерик и слёз балерины супруги мирились, и, казалось, их семейной идиллии опять ничего не угрожало. Вновь Виктор решал все проблемы жены, а Анна бегала по дому и театрально кричала служанке: «Кто посмел вычистить ему ботинки? Кто в моём доме осмеливается заваривать ему чай? Это моё дело!»
Однако эмоциональная и темпераментная Павлова могла тотчас же изменить настроение и с новыми обидами броситься на Виктора. Друзья, часто становившиеся свидетелями этих ссор, спрашивали потом у Дандре, как он мог всё это терпеть и почему не ушёл от Анны. Тот молчал. Видимо, у него на это были свои причины, известные только им двоим.
Он боготворил её, благодаря за щедрость и великодушие. Она не могла забыть ему давней, нанесённой в юности обиды. Простила ли она его — вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Но в искренности чувств Виктора Дандре сомневаться не пришлось. Когда супруга скончалась 23 января 1931 года от воспаления лёгких, не дожив до своего пятидесятилетия всего несколько дней, Виктор, сломленный горем, долгое время не мог вернуться к обычной жизни.
Он не хотел верить, что Павловой больше нет. Создав клуб поклонников знаменитой жены, Виктор Дандре желал лишь одного — чтобы о великой балерине XX столетия помнили много лет. К сожалению, клубу не удалось просуществовать долго. Тем не менее имя русской балерины, легендарной Анны Павловой, навсегда вошло в историю мирового балета.

Мишель

http://bigpicture.ru/?p=333613#more-333613

Как стареть красиво: модели за 50

elia

... ещё модели.

Мишель

Она поцеловала весь мир...

Целуй меня, целуй меня крепко,
как если бы эта ночь была последней.
Целуй меня, целуй меня крепко,
ибо боюсь я тебя навсегда потерять.
Я хочу, чтобы ты была близко,
хочу) видеть себя в твоих глазах,
видеть тебя рядом со мной.
Подумай, что может завтра
я буду уже далеко,очень далеко от тебя.

Консуэло Веласкес.

Это имя знакомо немногим, зато, без сомнения, большинство без труда напоет сочиненную ею песню, которая вот уже 70 лет победно шагает по странам и континентам. «Бесаме мучо» - «Целуй меня крепче» - возможно, самая популярная сегодня мелодия на Земле.
Точная дата рождения Веласкес - правнучки великого испанского художника Диего Веласкеса - неизвестна. Чаще всего называют 1924 год, но иногда 1921-й и даже 1916-й. Она появилась на свет в Мексике, в небольшом городке Сапотлан-эль-Гранде, и рано осталась без родителей. Все заботы об осиротевшей малышке взяли на себя родственники матери, которые не жалели сил и средств на ее образование. в том числе музыкальное. В четыре года Консуэло уже прекрасно играла на фортепиано.
В 15 лет, закончив музыкальную школу в Мехико, куда к тому времени переехала семья, Консуэло сама давала уроки музыки, не желая быть обузой своим дяде с тетей. Больше всего на свете девушка любила играть на фортепиано и слушать оперу.
И вот однажды, когда она вернулась после очередного спектакля (в тот день давали сочинение известного испанского композитора Энрике Гранадоса под названием «Гойески»), потрясенная красотой услышанной музыки, буквально «в один присест» написала слова и музыку самого великого хита всех времен и народов. Была ли она влюблена? Нет. Более того, к своим 16 годам она даже ни разу не целовалась! И это неудивительно: Консуэло Веласкес была скромна от природы и получила строгое католическое воспитание. Правда, у нее была маленькая женская тайна: ей очень нравился американский актер Грегори Пек. И, как позже признавалась в интервью композитор, песню она писала, глядя на его фотографию...
Консуэло напела сочиненную мелодию подружке, и та посоветовала послать ее на местную радиостанцию, чтобы принять участие в конкурсе юных дарований. Песне присудили первое место! Она почти непрерывно звучала в эфире, а в паузах диктор зачитывал объявление, в котором автора просили прийти на радио за призом. Но девушка почему-то испугалась, что на радио ее примут за распущенную особу, и попросила подружку получить причитающиеся ей деньги. Та согласилась. но, встретившись с редактором радиостанции Мариано Рибера Конде, открыла ему секрет Веласкес. Конде тут же отправился знакомиться со скромницей, даже не подозревая о том. что идет на встречу с судьбой.
Пройдет всего три года, и он попросит Консуэло Веласкес стать его женой... Вскоре песенка с незатейливой мелодией и словами попала в США и к 1944 году на протяжении нескольких месяцев возглавляла один из первых американских хит-парадов. А в 1946 году Консуэло Веласкес неожиданно пригласил приехать в Голливуд сам Уолт Дисней, задумавший снять художественный фильм и
выбравший для него песню «Бесаме мучо». Сраженный красотой мексиканки, Дисней тут же предложил ей главную роль в своем новом фильме, многотысячный контракт, попутно заметив, что ее партнером по фильму будет... Грегори Пек. Вот так совпадение!
Однако Веласкес, не задумываясь. отвергла выгодное предложение режиссера. Ей были чужды амбиции, к тому же она уже успела разочароваться в своем кумире - Грегори Пеке. В Голливуде Консуэло чувствовала себя неуютно и хотела только одного: как можно скорее вернуться в Мексику. Девушка провела на легендарной «фабрике грез» всего три недели (которые затем
вспоминала как самые счастливые в своей жизни), и сам Грегори Пек был у ее ног, предлагая руку и сердце... Кто знает, как сложилась бы жизнь Консуэло, скажи она «да». Однако ее природная застенчивость и строгое воспитание не позволили ей стать легкой добычей актера, привыкшего к победам над женщинами. Веласкес, несмотря на мольбы своего бывшего кумира остаться, уезжает на родину. А буквально через несколько месяцев, когда фильм вышел на экраны, на нее обрушилась слава. Песня «Бесаме мучо» начинает свое триумфальное шествие по миру...
Оглушительный успех бесхитростной песенки напугал Консуэло Веласкес. От выгодных контрактов неопытная девушка отказалась, и в результате ее имя, как автора песни, осталось в тени. Зато она, не раздумывая, приняла предложение о замужестве Мариано Рибера Конде. родила ему двух сыновей (позже они стали известными в Мексике художниками) и, пережив мужа на 36 лет, навсегда осталась верна его памяти.
За свою долгую счастливую жизнь Консуэло написала более 200 песен, симфоний и музыкальных композиций, но успех ее первого сочинения они повторить так и не смогли...
Со временем медовая мелодия «Бесаме мучо» стала культовой, превратилась в символ целой эпохи. Ее исполняли и исполняют более чем в 100 странах на 120 языках, а тираж пластинок и дисков составил свыше 100 миллионов экземпляров! «Бесаме мучо» пели Пласидо Доминго, Луи Армстронг, Элвис Пресли, Фрэнк Синатра и даже «Битлз» (всего более 700 исполнителей)! Среди
россиян - хор Краснознаменного ансамбля песни и пляски им. Александрова, София Ротару, Ирина Аллегрова, забытые сегодня певцы 1950-х Глеб Романов, Николай Никитский... «Бесаме мучо» дважды звучит в оскароносном фильме В. Меньшова «Москва слезам не верит».
Консуэло рассказывала, что ее поразили две версии песни. Одну она слышала в Москве, когда приезжала в качестве члена жюри Международного конкурса имени Чайковского. Первый шок Консуэло испытала, когда конферансье объявил: "А сейчас
прозвучит кубинская народная песня". После чего на сцену стройными рядами вышел хор Краснознаменного ансамбля песни и пляски им. Александрова и исполнил "Бесаме Мучо" в ритме марша. Консуэло через много лет в интервью журналу "Огонек" рассказывала:
"После концерта я сказала тогдашнему вашему министру культуры: "Все-таки "Бесаме мучо" не кубинская песня, а мексиканская. И у нее есть автор - это я.
Министр культуры посмотрел на меня как на сумасшедшую. Видимо, не поверил. Потом, правда, был большой скандал - вы представляете, никто из приглашавших меня на этот конкурс и не подозревал, что у "Бесаме мучо" есть автор и что он жив!
Говорят, после этого песню изъяли из репертуара многих советских исполнителей. Видимо, чтобы не платить мне деньги".
Второй раз Консуэло была потрясена, услышав свою композицию в Венеции, где прямо на площади Св. Марка, перед собором, ее играли сто итальянских скрипачей, освещенные косыми лучами заходящего солнца. Консуэло заплакала.
Она мечтала стать концертирующей пианисткой, а стала композитором одной песни и депутатом парламента. Но Консуэло Веласкес не обижалась на судьбу. Она повторяла в своих многочисленных интервью:
«Все происходящее с нами на жизненном пути - это дар Божий».
Так, может быть, и песни, подобные «Бесаме мучо», рождаются с благословения свыше и им дается бессмертие, чтобы равнять по ним сегодняшнее в большинстве своем серенькое искусство.
...После смерти мужа Консуэло вела довольно уединенную жизнь, ее лучшим другом было фортепиано. Миллионные отчисления от исполнения шлягера позволили ей вести безбедную жизнь, путешествовать, заниматься благотворительностью. Она посвятила свою жизнь музыке и семье и умерла в безвестности в январе
2005 года из-за осложнений, возникших после сердечного приступа. Прах Консуэло Веласкес захоронен в одном из храмов Мехико, куда она многие годы приходила на воскресную мессу.
Один мексиканский карикатурист изобразил Консуэло рядом с земным шаром, на котором отпечатан женский поцелуй.
"С помощью "Besamе Mucho", – сказала Веласкес незадолго до смерти, – я поцеловала весь мир. Не многим это удалось".

Мишель

Борис Акунин

Недавно, читая воспоминания выдающегося хирурга С.С.Юдина, я наткнулся на имя одной такой «фам-фаталь» - и заинтересовался ее судьбой. Эта разбивательница сердец менее известна, чем Лиля Брик, но отзвуки ее мелодичного жужжания, следы ее любовных перелетов с цветка на цветок остались во многих мемуарах.
Юдин пишет, как во время Первой мировой войны к его приятелю приехала погостить на фронт (уже странно) любовница: «очень красивая блондинка среднего роста, роскошного телосложения с чарующим грудным голосом». Прекрасная особа поразила Юдина своей раскрепощенностью, смелостью суждений, а еще тем, что повсюду водила на цепи ручного волка (тут, как говорится, и Фрейда не надо).
Это была Софья Шамардина (1894 – 1980), еще в самом начале своей длинной многоцветной жизни.
Дочь мелкого чиновника, она, в числе многих таких же провинциальных девочек, приехала в столицу учиться на Бестужевских курсах, но вместо учебы увлеклась богемной жизнью. В первой своей молодости Софья Шамардина была чем-то вроде переходящего вымпела у декадентов и получила звонкий титул «первой артистки-футуристки».
От небольшого поэта Вадима Баяна (настоящая фамилия у него неромантическая – Сидоров), она перелетела к повсеградно обэкраненному Игорю Северянину, который называл ее Эсклармондой. Потом расцвел новый цветок – Маяковский, и пчелка стала виться вокруг него. Владимир Владимирович, у которого со вкусом было лучше, чем у Северянина, окрестил ее «Сонкой».
Впрочем, может быть, я путаю последовательность увлечений Шамардиной. Баян вот пишет:

Стало очень обидно, стало очень тоскливо
Оттого, что вы – лучшая в цветнике амуресс,
Оттого что безжалостно, оттого что игриво
От меня к Маяковскому увозил Вас экспресс.

Не от Северянина, стало быть – от Баяна? Впрочем, неважно, кто там за кем был. Главное – остались стихи:

Люби меня, как хочется любить,
Не мысля, не страшась, не рассуждая.
Будь мной, и мне позволь тобою быть.
Теперь зима. Но слышишь поступь мая?
Мелодию сирени? Краски птиц?
Люби меня, натуры не ломая!
Бери меня! Клони скорее ниц!

(Это уже Северянин, и почти не ломается)

Жалко только, у Маяковского про «Сонку» ничего нет – ее очень быстро оттерла от большого поэта пчела с более острым жалом и насмерть впилась в «окровавленный сердца лоскут».
Моему хирургу Юдину красавица с волком встретилась, когда у продвинутых барышень вошли в моду война и патриотизм. Шамардина сразу записалась в милосердные сестры – и, разумеется, стала сердечной подругой фронтовика.
Потом грянула революция, и «тренд» переменился. Самыми яркими мужчинами стали «художники истории» - большевики.
В перечне дальнейших увлечений нашей героини никаких поэтов, сплошь одни совпартработники. Муж – предсовнаркома Белоруссии Иосиф Адамович. Ну и кроме мужа было много всяких в высшей степени интересных индивидуумов: начальник управления НКВД по Камчатке (чекист плюс дальневосточник!), герой гражданской войны Гай, комкор Витовт Путна и, кажется, даже сам Карл Радек.
В те времена передовая женщина, хоть бы даже и фам-фаталь, не могла быть просто подругой бойца – она сама должна была стать бойцом. И у товарища Шамардиной впечатляющий послужной список. В Гражданскую она – член коллегии тобольской и томской ЧК, потом прокурор Минского округа и депутат горсовета. Далее – в том же духе.
В двадцатые бывшая Эсклармонда одевалась, как героиня рассказа А.Толстого «Гадюка». Маяковский встретил бывшую пассию – едва узнал. Шамардина в это время уже не помнит, что когда-то была «артисткой-футуристкой», потрясавшей публику экстравагантными нарядами. В мемуарах она пишет: «Я никогда не занималась своими туалетами, и в дни нашей юности вопрос, как я одета, его тоже не занимал. А теперь говорит: “Вот одеть бы тебя!” И рассмеялся, когда я ответила: “Плохи мои дела: раньше ты стремился раздеть меня, а теперь одеть”».
Хотя, судя по фотографии, она и в виде большевички была очень недурна.
Что было в тридцатые - понятно. Муж в ожидании ареста застрелился. Саму ее в тридцать седьмом тоже забрали, и не могли не забрать, при столь криминальных любовных связях. Получила десять лет, потом еще и «добавку». Освободилась, как тогда шутили остроумцы, в «эпоху позднего Реабилитанса».
В.Катанян пишет: «Отсидев 17 лет, осталась несгибаемой коммунисткой и умерла в доме для старых большевиков».
(Господи, как мне это знакомо! Моя бабушка, ничуть не роковая женщина, тоже умерла в больнице для старых большевиков. В соседней палате умирала другая старуха – бывшая лучшая подруга, с которой они в тридцать первом году, будучи курсантками Военно-воздушной академии, навсегда рассорились по какому-то идеологическому вопросу. Расстояние между кроватями, через стенку, было меньше метра. Не помирились. Так обе и умерли).
Вам, может быть, показалось, что я рассказываю о Шамардиной, ерничая? Вовсе нет. Мне ее безумно жалко, она угодила не в ту страну и не в ту эпоху.
Дунул ураган, унес эту красивую пчелку в ледяную пустыню. А всех мужчин, которых она любила (или прикидывалась, что любила) ураган переубивал. Никто из них не дожил до старости.
Муж в предсмертной записке сначала попросил за свой «непартийный выход» прощения у товарищей Сталина и Микояна. А в конце, в неофициальной части, приписал: «Прости, милая и родная Сонюшка. Работай, Сонюшка, на пользу партии за себя и за меня».
Она и поработала. На лесоповале, в лагерном цехе или где там работали зэчки.

Россия. Двадцатый век. Скверные времена для роковых женщин.

Мишель

Виктория Сото
14 декабря 20-летний убийца Адам Ланза открыл двери своей школы и начал убивать всех, кто попадался ему на пути.
Виктория Сото приказала детям спрятаться в шкафчике и сидеть там тихо, а когда убийца спросил у неё где её класс, то она соврала и сказала что они в спортзале на уроке физ. культуры. Адам убил учительницу за враньё.
Но детей так и не нашёл...

elia

Бурнеша: Женщино-мужчины Албании

В Албании до сих пор жива традиция «переделки» женщин в мужчин – их там несколько тысяч. Они берут мужские имена, носят мужскую одежду, ведут себя как мужчины. К этому их толкает Канун – свод архаических, родо-племенных законов.

Несмотря на то, что треть албанцев – христиане (половина из которых католики, другая половина православные) средневековый свод законов распространяется и на них. В этом Кануне нет ничего удивительного – подобные законы для самосохранения нации есть практически у всех горных, замкнутых социумов – от адатов в Чечне до билус в стране Басков. Другое дело, что в Албании Канун продолжает определять жизнь всего общества, а не только его архаических слоёв.

Одна из главных составляющих Кануна – кровная месть. Вот описание обыденной жизни в Албании по Кануну в 1990-е, которое давала газета Die Welt:

«Более половины населения северных горных территорий Албании не выходят из своих домов. Они опасаются кровной мести. Дело в том, что если провинился один человек из семьи, кара распространяется и на его родных.

За поруганную честь в Албании можно заплатить только кровью, а за пролитую кровь — опять же только кровью. После перемен последнего времени этот закон снова вступил в силу, причём чем меньше государственный контроль и управление на данной территории, тем большую силу набирают законы вендетты.

Планы кровной мести вынашивают годами. В деревне Блеран, находящейся недалеко от границы с Монтенегро, был убит Герг Капаклиа. За 13 лет до своей гибели он толкнул на улице представителя семьи Гека, а такое оскорбление, по албанскому кодексу чести, смывается только кровью. Капаклиа, вероятно, убили бы ещё тогда, но железные руки диктатора Энвера Ходжи надежно защищали албанцев от традиции. Герги отправился в Грецию, а когда вернулся, два брата кровно обиженного представителя семьи Гека пристрелили его прямо на улице.

Младший брат Герги — Пепин, бывший вместе с ним, заголосил и бросил камень в убийц, которые, недолго думая, пристрелили и его. Теперь уже настал черёд семьи Гека. Один из пяти братьев Герги всё-таки пристрелил одного из Гека, но попутно был застрелен и полицейский, который пытался остановить насилие. Таким образом, семья Капаклиа нажила себе сразу двух кровных врагов: к Гека прибавилась еще семья убитого полицейского.

Единственный способ остаться в живых для человека, приговорённого к смерти, — безвылазно сидеть у себя дома. Согласно албанскому кодексу Канун, кровного врага нельзя убивать у него дома, поэтому для семьи типа Капаклиа дом остаётся единственным спасением. Сейчас в Албании всего около 10 тыс. человек заперто таким образом в своих домах.

Кровную месть может остановить только глава семейного клана, который должен в случае намерения установить мир направиться добровольно к враждебному клану и предложить свою кровь в обмен на мир и спокойствие своей семьи. Если вторая сторона согласна, то они либо убивают отважного поборника мира, либо дают своё слово — «беса», оговаривая срок, в течение которого они не будут трогать членов клана, запросившего мира, до принятия окончательного решения. «Беса» означает начало возможного мира, который, в свою очередь, означает прощение, часто измеряемое в количестве передаваемого личного имущества и скота.

Возможно также обращение к признанному авторитету. Таким является, например, Ндрек Пьетри, проведший много лет в исправительных лагерях. После перемен он возглавил Союз политических заключенных и прославился своей способностью остановить ненависть и прекратить кровную вражду. Пьетри не призывает отказаться от вендетты вообще, считая, что она приобщает албанцев к настоящим законах их предков, реальная суть которых сейчас забыта и искажена.

Раньше, рассказывает Пьетри, провинившаяся семья скрывалась в горах и ждала решения совета старейшин. Старейшины обычно наказывали только убийц и непосредственных виновных и не трогали всю семью. Вот эту традицию и собирается восстановить Пьетри».

Сегодня, конечно, Албания в какой-то мере европеизировалась, но жизнь по Кануну осталась. В частности, согласно 88 параграфу, Канун признаёт наследником сына, а не дочь, в том случае, если в семье нет сыновей-наследников. Дочь при этом может стать только «бурнеша», то есть «женщино-мужчино»»: принять клятву оставаться целомудренной и не вступать в брак, и эта клятва не должна нарушаться до конца её жизни. Только таким образом женщина может стать главой семьи и официальным наследником. Бурнеша хорошо приняты в рамках общности, ими даже восхищаются за силу воли… Бурнеша одеваются как мужчины, ведут себя как мужчины и обладают равными с мужчинами правами – вот только не могут иметь детей.

А с учётом того, что сотни, а то и тысячи семей албанцев из-за кровной места лишены сыновей-наследников, «бурнеша» – очень распространённое явление. Точного их числа в Албании никто не знает, но обычно подсчёт идёт на тысячи – минимум 3-5 тыс. Фотограф Джил Петерс сделал снимки этих «женщино-мужчин»:

http://ttolk.ru/?p=14661

Мишель

Алые паруса Ассоли оказались "кровавыми"? Или...это путь на небо?

Алые паруса Ассоли оказались "кровавыми"?
Или...это путь на небо?
Судьба писателя Александра Грина драматична, что только не пришлось испытать ему и всегда рядом с ним была его жена, Нина Николаевна, женщина, которой посвящены «Алые паруса».

Нет надобности говорить о том, как боготворил эту женщину Грин. Рассказывают, что он круглый год ходил в одном и том же черном пальто. Однажды Грин зашел в греческую кофейню и продал его. А на вырученные деньги купил корзину белых роз. В этот день у его Ассоли был день рождения. ... Когда Нина Николаевна скончалась, ее не разрешили похоронить рядом с мужем".

Грин как-то сказал в шутку, что его жизненный идеал - шалаш в лесу у озера или реки, в шалаше жена варит пищу и ждет его. А он, охотник, несет ей добычу и поет веселые песни.

Супруги не любили расставаться. Если Александр с утра не писал, то они вместе отправлялись к морю, с книгами и рукодельем, сидели у морского прибоя и смотрели на шумные волны.

Летом 1931 года Грины переехали из Феодосии в Старый Крым. Жилось им трудно, из издательств один за другим приходили отказы. Ничего не дала и поездка в Москву, ответа на заявление в Союз писателей о пенсии не последовало. Не откликнулся на просьбы и Максим Горький.

С каждым днем ухудшалось здоровье писателя. Врачебный диагноз: ползучее воспаление легких. А оказалось - рак. В июле 1932 года романтика не стало.

После смерти мужа на долю Нины Грин выпало множество тяжких испытаний. Разное говорили о ней, и только сейчас стала известна вся правда.

В феврале 1946 года выездной сессией военного трибунала Симферопольского округа Нина Николаевна Грин была приговорена по статье 58-1 «а» к десяти годам лишения свободы с поражением в правах и конфискацией имущества.

Она отбыла почти весь срок - ее освободили по амнистии со снятием судимости в сентябре 1955 года.

В заявлении Н. Н. Грин Генеральному прокурору СССР подробно описана вся эта трагическая история.

«Немецкая оккупация, -говорится в документе, - застала меня в Старом Крыму, где я жила со старухой-матерью и работала медсестрой в местной солнцебольнице. Оккупация была неожиданной, и когда я хотела бежать, было уже поздно, и. как многим другим жителям Старого Крыма, мне пришлось остаться, -не потому что хотела, а потому что не имела возможности выехать.

Никаких средств к существованию, кроме зарплаты, у меня не было, и война застала меня врасплох.

К ноябрю 1941 года мы с матерью уже основательно голодали. Наши скромные вещи никто не хотел обменивать на продукты - все берегли для себя. К этому времени я перенесла длительный, очень тяжелый приступ грудной жабы, а у матери появились первые признаки психического заболевания, которое быстро прогрессировало.

В последних числах января 1942 года кто-то из местных жителей, работающих в управе, предложил мне место корректора в небольшой типографии, открытой городской управой. Типография печатала различные бланки, необходимые для работы управы и старостатов, а позже - по просьбе жителей деревень -краткие календари.

Голод, крайнее физическое истощение и упадок сил после тяжелой перенесенной болезни вынудили меня это предложение принять».

За попытку избежать голодной смерти было уплачено десятью годами жестокой лагерной жизни. В чем была ее вина? Что оставалось ей делать?

Когда-то, еще при жизни Грина, местные жители, узнав о его болезни, несли в дом самые разные продукты. Приносили даже самый дефицитный товар - чай. Нину Николаевну порой останавливали на улице: «Вы уж не обижайтесь, у вас, слышно, больной чай любит, передайте ему, пожалуйста».

Но война свела на нет любое милосердие. Плохо себя чувствовала мать. И Нина Грин решилась. Появилась работа, а вместе с ней хлебный паек и два обеда в общественной столовой.

Летом 1942 года в типографии стал печататься бюллетень со сводками и хроникой.

«Само название «Бюллетень Старо-Крымского района», - отмечается в заявлении Н. Грин, - определяет его содержание - военные сводки за неделю, различные объявления и перепечатки из центральной крымской газеты «Голос Крыма»... Самостоятельных статей (в течение короткого времени, что я печатала бюллетень) не было.

Сама я не писала ни одной строчки, выполняя только строго техническую часть работы. И от жителей не принимала никаких статей, объясняя им, что в бюллетене статьи не помещаются,..

«В связи с наступлением советский войск бежала из Крыма в Германию», - сказано обо мне в отказе от реабилитации. Я не «бежала» в Германию. В 1944 году умерла моя мать. После ее смерти я уехала не в Германию, а в Одессу, где жили мои друзья, а в Германию я была насильно увезена немцами, так же, как и несколько сот советских граждан вместе со мною. Я приехала в Одессу на пароходе, и прямо с парохода меня и других снял отряд немецких солдат и привел в большой дом, где помещалось около 800 человек. Все выходы из дома строго охраняли немецкие солдаты и в город не выпускали. Через несколько дней всех нас отправили на машинах на вокзал, погрузили по 36 человек в товарный вагон и в каждый вагон поместили по 2 солдата с оружием, которые провожали нас группами даже в уборную. Через Румынию нас перевезли в Германию, где распределили по рабочим лагерям».

Нина Грин находилась в лагере под Бреслау. Уже в 1945 году, когда очевидным стал конец войны, лагерь сожгли, а пленных погнали на Запад. По дороге, во время бомбежки, воспользовавшись паникой, Грин спряталась в груде мусора, а затем добралась до наших.

Встретили ее, разумеется, настороженно. Долго шла проверка в репатриационном лагере. Наконец разрешили вернуться на родину.

В октябре 1945 года Грин вернулась в Старый Крым и через месяц была арестована. В ее судьбе долго не разбирались. Следователь, который вел дело, заявил напрямую: «Государству важны не причины, заставившие совершить преступление, а важно само преступление».

Главное обвинение - работа на немцев в Крыму и в Германии. В расчет ничего не принималось. Даже тот факт, что во время войны Нина Грин спасла тринадцать человек от расстрела. А было это так.

Осенью 1943 года в Старом Крыму убили немецкого офицера. Фашисты взяли 13 заложников. Жена одного из арестованных прибежала к Нине Николаевне. Та бросилась в управу, стала умолять городского голову поручиться за заложников. Получив нужней документ, Грин поехала в Симферополь, куда уже отправили арестованных. Благодаря заступничеству управы люди были освобождены.

В заявлении Генеральному прокурору СССР есть такие слова: «Всю свою жизнь после освобождения я посвятила сохранению литературного наследия моего покойного мужа - писателя Александра Степановича Грина - и я ношу его имя, имя писателя, чьи произведения с таким интересом и благодарностью читает наш народ. Я обязана перед его светлой и чистой памятью приложить все силы к тому, чтобы ни малейшей теки не легло на это имя - и вот это единственное обстоятельство диктует мне вновь обратиться к Вам с просьбой о пересмотре моего дела.

За свое малодушие, за свой страх перед голодной смертью я заплатила дорогой ценой - я 10 лет лишена была свободы, чести, я пережила много моральных унижений и так много физических лишений. Но все это если не забыто, то уже позади, а мотивы отказа в реабилитации мною не забываются ни на минуту и заставляют еще раз напомнить о себе.

Я обращаюсь к Вам в надежде, что Вы еще раз проверите мое дело, учтете те тяжелые условия, в которых я очутилась, и поймете, что отказ в реабилитации неправилен и несправедлив».

Трудным был путь к правде, но в конце концов она восторжествовала.

Остаток своей жизни Нина Николаевна практически провела в нищете. Долгое время она получала пенсию в размере 21 рубль в месяц, только в 1964 году планку подняли до 60 рублей. Но и в этих условиях вдова известного писателя делала все, что могла, заботясь о домике Грина, о его творческом наследии, о публикациях его произведений.

Когда Нина Николаевна скончалась, ее не разрешили похоронить рядом с мужем.

Через год, в октябре 1971 г., Юлия Первова, Александр Верхман и еще четверо отважных собрались на старокрымском кладбище. Женщину поставили, как говорится в таких случаях, на стреме.

Ночью, слава Богу, поднялся страшный ветер, он заглушал стук саперных лопаток о камни, которых в земле было огромное количество. «Операция» прошла, если так уместно выразиться, успешно. Старый Крым спал спокойно, и его стражи порядка ни о чем не догадывались. «Гроб несли сменяясь. Освещенный огнями с шоссе, он, казалось, плыл по воздуху. Не исключено, что если бы в эту пору забрел на кладбище местный житель, то пошла бы гулять по окрестностям легенда о том, как Нина Николаевна сама себя перезахоронила», — пишет Юлия Первова. Через год на квартире одного из участников этих событий был проведен обыск и найден дневник. Всех вызывали, запугивали, но никого не посадили. То ли решили не афишировать происшедшее, то ли не смогли подобрать соответствующую статью в Уголовном кодексе.

Но через время история вновь скорчила страшную гримасу. В 1998 г. в местном пункте приема металла застали за распиливанием части памятника некоего гражданина. Добывая цветной металл, вандал изуродовал памятник, отодрав от него фигуру девушки, символизирующую Бегущую по волнам. И представьте, этот человек оказался внуком бывшего начальника МГБ, через руки которого и проходило в свое время дело Нины Грин.

(С) Крымский исследователь Владимир Куковякин.