Модель прерафаэлитов Элен Смит.
В 60-х годах XIX века в кругу прерафаэлитов популярностью как модель пользовалась Элен Смит, прачка сомнительной репутации, которую Данте Габриэль Россетти встретил на улице и убедил позировать ему за деньги.
Так лицо Элен появляется на полотнах художника.
Разумеется, видим мы лицо Элен и на прекрасных рисунках Россетти:
Однако самой известной картиной Россетти, для которой позировала Элен Смит, стала «Возлюбленная»:
Художник изобразил её в роли одной из подружек невесты.
В мастерской Россетти Элен Смит познакомилась с Джорджем Прайсом Бойсом, которому также стала позировать.
Некоторым женщинам из нижних слоёв общества, позировавшим художникам круга прерафаэлитов, удалось изменить свою жизнь и свой социальный статус. Но не Элен Смит. Её карьера модели закончилась печально. Некий солдат, по всей видимости добивавшийся её расположения, но получивший отказ, изуродовал лицо Элен, располосовав ножом… Из-за обезображенной внешности художникам она более не была нужна.
В 1873 году Элен Смит пришла к Бойсу, рассказала о том, что вышла замуж за кучера Элсона, заработка которого на жизнь семейной чете не хватает, и предложила стирать его бельё.
Что с ней стало дальше, увы, неизвестно…..
Женщины
Re: Женщины
В 10 лет я ехала в поезде, и мне пришло в голову, что ни один сосед по вагону не догадывается, какая же я жалкая личность на самом деле. Это было настоящее откровение: то, что ты показываешь окружающим, совсем не обязательно чувствовать.
Я родилась в семье военных. У моих братьев с рождения был план жизни — устроенной, предсказуемой и почетной. Они пошли в ту же школу, что и их отец, дед и прадед, с детства учились стрелять и жили ритуалами. Мне казалось, что мальчиком быть гораздо удобнее. У них было гораздо больше развлечений.
Я всегда знала, что не красива. Это большое преимущество. Все мои красивые друзья рано или поздно пустили свою внешность в оборот. Я не только про секс. Они все время помнят, что у них светлые волосы, голубые глаза, пухлые губы, и они должны вести себя соответственно. Это большое давление, которого я была лишена. Меня не воспринимали как девочку, а я себя ей и не считала. Я отключила в себе сексуальность и находила это очень комфортным.
Я все могу простить родителям, кроме частной школы. Там нам не разрешали слушать музыку. Это настоящее насилие над молодежью, особенно подростками эпохи панка. Наверное, это делалось, чтобы держать нас подальше от секса, но это было реальное говно. Это единственная вещь, о которой я до сих пор не могу шутить. По этой причине я не люблю Гарри Поттера. В нем фетишизируются частные школы.
В девятнадцать лет я вступила в компартию. Под влиянием своих кембриджских профессоров. Я им очень благодарна, они научили меня возможности коллективного усилия. Это привлекало меня в 19 лет и привлекает до сих пор.
Нам постоянно твердят, что алкоголики безнадежны. Большинство по-настоящему интересных, энергичных и живых людей, которых я встречала, были алкоголиками. Я думаю, именно надежда заставляет людей пить.
От выпивки мне становится плохо. А от наркотиков тем более. Вокруг меня постоянно все дуют, но я не переношу травы. Однажды я попробовала экстази, лет двадцать назад, в Нью-Йорке, и четыре дня просидела молча в углу. Это было познавательно, но я рассчитывала на другой эффект.
Я тихий человек. Я счастливее, когда молчу.
На самом деле я натурщица. И кроме того — дизайнерский продукт. Мне не интересно изучать актерское мастерство. Что это может изменить? Каждая история, которую ты играешь, даже если она происходит в реалистических декорациях, все равно искусственна. Ты просто притворяешься. У тебя есть 90 минут, чтобы изложить идею своего персонажа. Если ты занят только в паре сцен, приходится работать очень быстро, и в любом случае ты играешь ненастоящего человека. Поэтому изображать Белую Ведьму или домохозяйку за мытьем посуды — примерно одно и то же. Ведьму даже проще: если играешь не человека, это в каком-то смысле честнее.
Я никогда не ищу ролей, и даже фильмов, я ищу коллег. Снимая кино, ты вступаешь в отношения на годы — по крайней мере, такие фильмы, в которых я обычно занята. «Орландо», например, мы делали пять лет. Нужно быть уверенным, что ты готов пустить этих людей в свою жизнь.
На Оскаровскую церемонию я поехала как турист. Представьте себе, вы достали билеты на финал Уимблдона, уселись на трибуне, а вас вызывают и дают ракетку. Меня охватил ужас, когда назвали мое имя. Стоять на сцене перед тремя миллиардами зрителей — это травма. Лучше бы они выслали приз почтой.
«Оскар» почти ничего не значит для моих домочадцев. Они даже не узнали его, поскольку не смотрят телевизора. Они были настолько же заинтересованы, как если бы я пришла домой с огурцом, положила его на стол и сказала: «Смотрите, что у меня есть!»
Я снималась только в экспериментальных фильмах, даже если некоторые из них стоили сотни миллионов долларов. Люди, с которыми я работала, это понимали, а те, кто не понимает, ко мне даже не приближается. Один агент говорил мне: «Тильда, когда же ты снимешься в чем-нибудь, что тебе не нравится, — для разнообразия».
Мой любимый киноперсонаж — ослик из фильма «Наудачу, Бальтазар» (фильм Робера Брессона 1966 года. — Esquire). Совершенно серьезно. То ли потому, что он великолепно играет, то ли просто потому, что он ослик. Я себя с ним отождествляю. В этом, по-моему, и состоит функция актера, чтобы зрители себя в него проецировали. Уж точно не в том, чтобы играть.
Ко мне то и дело обращаются «сэр», в лифтах или на улице. Наверное потому, что я длинная и не злоупотребляю губной помадой. Однажды я проходила таможенный контроль в аэропорту, и меня досматривал таможенник-мужчина.
Мне нравится косметика, но если хочешь быть похожей на себя, — это не лучший способ. Макияж заставляет тебя выглядеть кем-то другим.
Английской культуре свойственно наказывать артистов. Единственный способ выжить — игнорировать национальные границы, потому что культурные границы гораздо важнее. Вы можете быть одиноким в родном городе, а где-нибудь в Токио, Нью-Йорке или в Бельгии — ощущать себя среди родственников и соседей по двору. По крайней мере у меня всегда так.
Я не думаю о будущем и не хочу знать, что будет. Мне не нужны никакие гарантии.
По-моему, сомнение делает нас людьми. Без сомнения даже праведник потеряет не только чувство реальности, но и чувство самого себя. В отсутствии сомнения есть что-то безумное.
Лучшие наши ролевые модели, из женских персонажей, — Лара Крофт и Эрин Брокович. Это отлично, но зачем постоянно снимать кино об экстраординарных женщинах? Разве только затем, что постоянно снимать фильмы про экстраординарных мужчин еще хуже.
Слишком хорошо подвешенные языки театральных сценаристов породили миф, что всякий в состоянии внятно излагать свои мысли, как только они придут ему в голову. Это неправда. Я стремлюсь работать с режиссерами, которых интересует косноязычие.
Мне лень показывать людям мою работу. Я имею наглость верить, что фильмы сами находят свою аудиторию. Плохое голливудское кино сразу затеряется в прокате, а мои картины, которые показывают десятилетиями, посмотрит много народу.
В возрасте Киры Найтли я не высовывалась. Избегала главных и романтических ролей. Мне ужасно хотелось стать сорокалетней. Может, это и к лучшему, что я не светилась на радарах, поскольку не успела всем до смерти надоесть.
Я никогда не переставала быть коммунисткой. Просто Коммунистической партии Великобритании больше не существует. Она стала партией левых демократов. Мое членство в партии было актом веры в идеалы справедливости и государства всеобщего благосостояния. Парламентские левые отказались от этих идеалов.
Я рада, что помогла старичку Уолту Д. (Диснею. — Esquire) собрать больше 700 миллионов долларов (За фильм «Хроники Нарнии». — Esquire). Возможно, это самая дорогая реклама моим прежним экспериментальным фильмам, которую можно было себе вообразить. Кроме того, я верю в содержательное послание Нарнии. В моей вселенной Бобры умеют разговаривать.
На работе я настоящий солдат. Только шансы выжить у меня повыше.
До 17 лет я сосала большой палец. Не помню, почему перестала. С тех пор еще несколько раз пробовала, но это больше не работает.
Я стараюсь вписать Джорджа Клуни в каждый свой новый контракт. Это непросто, но я прилагаю все усилия. В утешение мне подсовывают Брэда Питта. Мы с Джорджем надеемся когда-нибудь обменяться в кино хотя бы парой добрых слов.
Мы живем во власти людей, которые, вырядившись божьими посланцами, втягивают нас в войны. Праведностью целей сейчас оправдывают все, что угодно. Поразительно, с какой легкостью на это покупаются. Религиозный экстремизм встречается повсеместно, но виноват в этом фашистский подход и язык абсолютизма, идущий из Вашингтона.
Мы живем в эпоху псевдореальности: всегда наяву, слишком уставшие и беспокойные, чтобы мечтать, с отупевшим взглядом, прикованным к риалити-шоу, в котором риалити-люди готовят риалити-еду, покупают шмотки для риалити-тел и играют в жизнь.
Мы привыкли к сюжетам, которые длятся тридцать минут, включая рекламу, стоит ли удивляться, что мы не готовы ждать развязку больше 90 минут, включая попкорн.
Я воюю за документальность. За небеленное лицо и неровную походку. За эмоционально достоверную семейную сцену. За мучительный подбор слов. За открытую, а может, несчастную концовку. За слезающий с пятки ботинок, и движение ступни, чтобы его поправить. За разбитое яйцо и разлитое молоко. За идею косноязычия. За пространство кино, в котором не происходит ничего, но все возможно.
Я слишком серьезна, чтобы быть дилетантом, а чтобы быть профессионалом, мне не хватает квалификации.
Я очень смешная — просто никто этого не замечает. Всех пугают длинные люди с серьезными лицами.
Меня всегда привлекали по-настоящему плохие парни. В школе я прочла «Потерянный Рай» (поэма Джона Мильтона. — Esquire), и Сатана показался мне чертовски сексуальным. Пушистые и мягкие персонажи меня пугают.
Когда родились близнецы, я проснулась во всех отношениях. Перестала бездельничать. У меня не было ни секунды свободного времени в течение нескольких лет.
Святотатственно признаваться, что тебе нравится находиться вдали от детей, но как же приятно по утрам просто валяться в постели. Делать фильмы, мотаться по всему свету — все это безумие стало много проще переносить после 14-месячного кормления грудью.
Три вещи могут вытащить меня из постели: мои дети, фильм, в котором я снимаюсь, и фильм, который я хочу посмотреть. Я очень ленива.
Однажды я неделю лежала в стеклянном ящике с закрытыми глазами, по восемь часов в день. В качестве художественного перформанса (на выставке The Maybe в 1995 году. — Esquire). Когда это закончилось, я решила никогда больше не делать ничего подобного. Но теперь я хочу повторить. Я хочу таким образом умереть, когда совсем состарюсь.
Я живу с отцом моих детей, но у каждого из нас давно уже своя личная жизнь. Я не думаю, что это так уж странно. Для нас ничего не переменилось. Мы счастливо жили лет пять в такой конфигурации. Потом я выиграла «Бафту» (премия Британской киноакадемии. — Esquire), и мной заинтересовалась пресса определенного рода. За сутки до того я была просто уродцем. Обо мне и моем скандальном браке сделали передачу на радио. Мой друг ее слушал и говорит, что все звонившие спрашивали: «А в чем проблема?»
Говорят, что у нас дома сплошные оргии. Это фантазии. Все очень просто: у пары родились дети, она перестала быть парой, образовала новые связи и воспитывает детей. К сожалению, мы не спим все вместе. Все гораздо скучнее.
Меня не волнует шум в прессе. Как не интересовали насмешки одноклассников. Это никак не влияет на нашу жизнь.
Дети часто идут наперекор родителям. Вполне вероятно, мои вырастут бухгалтерами-фашистами.
Мне ничто не мешает сниматься голой, я не понимаю, в чем тут вопрос. Мне особенно нечего скрывать. В «Зоне военных действий» я разделась почти сразу после рождения близнецов.
Рейтинг «для взрослых» мне по душе. Побольше взрослых фильмов!
Быть кинозвездой круто. Мне нравится, когда люди машут мне в аэропортах. Быть арт-хаусным уродцем тоже ничего, но это похоже на элитарный спорт.
Голливудские зарплаты нелепы. Никому не платят 10 или 20 миллионов долларов за съемки. Это плата за внимание папарацци и отказ от частной жизни.
Мой дом — зона, свободная от стыда.
В путешествиях мы играем в говноеда. Это карточная игра, которую придумали мы с Сандро (художник Сандро Копп, бойфренд Суинтон. — Esquire). В гостинице или в зале ожидания аэропорта мы распаковываем карты и играем в говноеда.
Все, что меня интересовало в детстве, в моей семье вызывало проклятия. В отношении искусства мои родители необыкновенные ханжи.
Я выгляжу в точности, как мой отец, если побреется. Еще я похожа на Дэвида Боуи. Не только внешне, но и неопределенностью пола.
Я никогда не рассчитывала, что меня поймут.
Я отлично паркуюсь задним ходом.
Я очень-очень счастлива
Я родилась в семье военных. У моих братьев с рождения был план жизни — устроенной, предсказуемой и почетной. Они пошли в ту же школу, что и их отец, дед и прадед, с детства учились стрелять и жили ритуалами. Мне казалось, что мальчиком быть гораздо удобнее. У них было гораздо больше развлечений.
Я всегда знала, что не красива. Это большое преимущество. Все мои красивые друзья рано или поздно пустили свою внешность в оборот. Я не только про секс. Они все время помнят, что у них светлые волосы, голубые глаза, пухлые губы, и они должны вести себя соответственно. Это большое давление, которого я была лишена. Меня не воспринимали как девочку, а я себя ей и не считала. Я отключила в себе сексуальность и находила это очень комфортным.
Я все могу простить родителям, кроме частной школы. Там нам не разрешали слушать музыку. Это настоящее насилие над молодежью, особенно подростками эпохи панка. Наверное, это делалось, чтобы держать нас подальше от секса, но это было реальное говно. Это единственная вещь, о которой я до сих пор не могу шутить. По этой причине я не люблю Гарри Поттера. В нем фетишизируются частные школы.
В девятнадцать лет я вступила в компартию. Под влиянием своих кембриджских профессоров. Я им очень благодарна, они научили меня возможности коллективного усилия. Это привлекало меня в 19 лет и привлекает до сих пор.
Нам постоянно твердят, что алкоголики безнадежны. Большинство по-настоящему интересных, энергичных и живых людей, которых я встречала, были алкоголиками. Я думаю, именно надежда заставляет людей пить.
От выпивки мне становится плохо. А от наркотиков тем более. Вокруг меня постоянно все дуют, но я не переношу травы. Однажды я попробовала экстази, лет двадцать назад, в Нью-Йорке, и четыре дня просидела молча в углу. Это было познавательно, но я рассчитывала на другой эффект.
Я тихий человек. Я счастливее, когда молчу.
На самом деле я натурщица. И кроме того — дизайнерский продукт. Мне не интересно изучать актерское мастерство. Что это может изменить? Каждая история, которую ты играешь, даже если она происходит в реалистических декорациях, все равно искусственна. Ты просто притворяешься. У тебя есть 90 минут, чтобы изложить идею своего персонажа. Если ты занят только в паре сцен, приходится работать очень быстро, и в любом случае ты играешь ненастоящего человека. Поэтому изображать Белую Ведьму или домохозяйку за мытьем посуды — примерно одно и то же. Ведьму даже проще: если играешь не человека, это в каком-то смысле честнее.
Я никогда не ищу ролей, и даже фильмов, я ищу коллег. Снимая кино, ты вступаешь в отношения на годы — по крайней мере, такие фильмы, в которых я обычно занята. «Орландо», например, мы делали пять лет. Нужно быть уверенным, что ты готов пустить этих людей в свою жизнь.
На Оскаровскую церемонию я поехала как турист. Представьте себе, вы достали билеты на финал Уимблдона, уселись на трибуне, а вас вызывают и дают ракетку. Меня охватил ужас, когда назвали мое имя. Стоять на сцене перед тремя миллиардами зрителей — это травма. Лучше бы они выслали приз почтой.
«Оскар» почти ничего не значит для моих домочадцев. Они даже не узнали его, поскольку не смотрят телевизора. Они были настолько же заинтересованы, как если бы я пришла домой с огурцом, положила его на стол и сказала: «Смотрите, что у меня есть!»
Я снималась только в экспериментальных фильмах, даже если некоторые из них стоили сотни миллионов долларов. Люди, с которыми я работала, это понимали, а те, кто не понимает, ко мне даже не приближается. Один агент говорил мне: «Тильда, когда же ты снимешься в чем-нибудь, что тебе не нравится, — для разнообразия».
Мой любимый киноперсонаж — ослик из фильма «Наудачу, Бальтазар» (фильм Робера Брессона 1966 года. — Esquire). Совершенно серьезно. То ли потому, что он великолепно играет, то ли просто потому, что он ослик. Я себя с ним отождествляю. В этом, по-моему, и состоит функция актера, чтобы зрители себя в него проецировали. Уж точно не в том, чтобы играть.
Ко мне то и дело обращаются «сэр», в лифтах или на улице. Наверное потому, что я длинная и не злоупотребляю губной помадой. Однажды я проходила таможенный контроль в аэропорту, и меня досматривал таможенник-мужчина.
Мне нравится косметика, но если хочешь быть похожей на себя, — это не лучший способ. Макияж заставляет тебя выглядеть кем-то другим.
Английской культуре свойственно наказывать артистов. Единственный способ выжить — игнорировать национальные границы, потому что культурные границы гораздо важнее. Вы можете быть одиноким в родном городе, а где-нибудь в Токио, Нью-Йорке или в Бельгии — ощущать себя среди родственников и соседей по двору. По крайней мере у меня всегда так.
Я не думаю о будущем и не хочу знать, что будет. Мне не нужны никакие гарантии.
По-моему, сомнение делает нас людьми. Без сомнения даже праведник потеряет не только чувство реальности, но и чувство самого себя. В отсутствии сомнения есть что-то безумное.
Лучшие наши ролевые модели, из женских персонажей, — Лара Крофт и Эрин Брокович. Это отлично, но зачем постоянно снимать кино об экстраординарных женщинах? Разве только затем, что постоянно снимать фильмы про экстраординарных мужчин еще хуже.
Слишком хорошо подвешенные языки театральных сценаристов породили миф, что всякий в состоянии внятно излагать свои мысли, как только они придут ему в голову. Это неправда. Я стремлюсь работать с режиссерами, которых интересует косноязычие.
Мне лень показывать людям мою работу. Я имею наглость верить, что фильмы сами находят свою аудиторию. Плохое голливудское кино сразу затеряется в прокате, а мои картины, которые показывают десятилетиями, посмотрит много народу.
В возрасте Киры Найтли я не высовывалась. Избегала главных и романтических ролей. Мне ужасно хотелось стать сорокалетней. Может, это и к лучшему, что я не светилась на радарах, поскольку не успела всем до смерти надоесть.
Я никогда не переставала быть коммунисткой. Просто Коммунистической партии Великобритании больше не существует. Она стала партией левых демократов. Мое членство в партии было актом веры в идеалы справедливости и государства всеобщего благосостояния. Парламентские левые отказались от этих идеалов.
Я рада, что помогла старичку Уолту Д. (Диснею. — Esquire) собрать больше 700 миллионов долларов (За фильм «Хроники Нарнии». — Esquire). Возможно, это самая дорогая реклама моим прежним экспериментальным фильмам, которую можно было себе вообразить. Кроме того, я верю в содержательное послание Нарнии. В моей вселенной Бобры умеют разговаривать.
На работе я настоящий солдат. Только шансы выжить у меня повыше.
До 17 лет я сосала большой палец. Не помню, почему перестала. С тех пор еще несколько раз пробовала, но это больше не работает.
Я стараюсь вписать Джорджа Клуни в каждый свой новый контракт. Это непросто, но я прилагаю все усилия. В утешение мне подсовывают Брэда Питта. Мы с Джорджем надеемся когда-нибудь обменяться в кино хотя бы парой добрых слов.
Мы живем во власти людей, которые, вырядившись божьими посланцами, втягивают нас в войны. Праведностью целей сейчас оправдывают все, что угодно. Поразительно, с какой легкостью на это покупаются. Религиозный экстремизм встречается повсеместно, но виноват в этом фашистский подход и язык абсолютизма, идущий из Вашингтона.
Мы живем в эпоху псевдореальности: всегда наяву, слишком уставшие и беспокойные, чтобы мечтать, с отупевшим взглядом, прикованным к риалити-шоу, в котором риалити-люди готовят риалити-еду, покупают шмотки для риалити-тел и играют в жизнь.
Мы привыкли к сюжетам, которые длятся тридцать минут, включая рекламу, стоит ли удивляться, что мы не готовы ждать развязку больше 90 минут, включая попкорн.
Я воюю за документальность. За небеленное лицо и неровную походку. За эмоционально достоверную семейную сцену. За мучительный подбор слов. За открытую, а может, несчастную концовку. За слезающий с пятки ботинок, и движение ступни, чтобы его поправить. За разбитое яйцо и разлитое молоко. За идею косноязычия. За пространство кино, в котором не происходит ничего, но все возможно.
Я слишком серьезна, чтобы быть дилетантом, а чтобы быть профессионалом, мне не хватает квалификации.
Я очень смешная — просто никто этого не замечает. Всех пугают длинные люди с серьезными лицами.
Меня всегда привлекали по-настоящему плохие парни. В школе я прочла «Потерянный Рай» (поэма Джона Мильтона. — Esquire), и Сатана показался мне чертовски сексуальным. Пушистые и мягкие персонажи меня пугают.
Когда родились близнецы, я проснулась во всех отношениях. Перестала бездельничать. У меня не было ни секунды свободного времени в течение нескольких лет.
Святотатственно признаваться, что тебе нравится находиться вдали от детей, но как же приятно по утрам просто валяться в постели. Делать фильмы, мотаться по всему свету — все это безумие стало много проще переносить после 14-месячного кормления грудью.
Три вещи могут вытащить меня из постели: мои дети, фильм, в котором я снимаюсь, и фильм, который я хочу посмотреть. Я очень ленива.
Однажды я неделю лежала в стеклянном ящике с закрытыми глазами, по восемь часов в день. В качестве художественного перформанса (на выставке The Maybe в 1995 году. — Esquire). Когда это закончилось, я решила никогда больше не делать ничего подобного. Но теперь я хочу повторить. Я хочу таким образом умереть, когда совсем состарюсь.
Я живу с отцом моих детей, но у каждого из нас давно уже своя личная жизнь. Я не думаю, что это так уж странно. Для нас ничего не переменилось. Мы счастливо жили лет пять в такой конфигурации. Потом я выиграла «Бафту» (премия Британской киноакадемии. — Esquire), и мной заинтересовалась пресса определенного рода. За сутки до того я была просто уродцем. Обо мне и моем скандальном браке сделали передачу на радио. Мой друг ее слушал и говорит, что все звонившие спрашивали: «А в чем проблема?»
Говорят, что у нас дома сплошные оргии. Это фантазии. Все очень просто: у пары родились дети, она перестала быть парой, образовала новые связи и воспитывает детей. К сожалению, мы не спим все вместе. Все гораздо скучнее.
Меня не волнует шум в прессе. Как не интересовали насмешки одноклассников. Это никак не влияет на нашу жизнь.
Дети часто идут наперекор родителям. Вполне вероятно, мои вырастут бухгалтерами-фашистами.
Мне ничто не мешает сниматься голой, я не понимаю, в чем тут вопрос. Мне особенно нечего скрывать. В «Зоне военных действий» я разделась почти сразу после рождения близнецов.
Рейтинг «для взрослых» мне по душе. Побольше взрослых фильмов!
Быть кинозвездой круто. Мне нравится, когда люди машут мне в аэропортах. Быть арт-хаусным уродцем тоже ничего, но это похоже на элитарный спорт.
Голливудские зарплаты нелепы. Никому не платят 10 или 20 миллионов долларов за съемки. Это плата за внимание папарацци и отказ от частной жизни.
Мой дом — зона, свободная от стыда.
В путешествиях мы играем в говноеда. Это карточная игра, которую придумали мы с Сандро (художник Сандро Копп, бойфренд Суинтон. — Esquire). В гостинице или в зале ожидания аэропорта мы распаковываем карты и играем в говноеда.
Все, что меня интересовало в детстве, в моей семье вызывало проклятия. В отношении искусства мои родители необыкновенные ханжи.
Я выгляжу в точности, как мой отец, если побреется. Еще я похожа на Дэвида Боуи. Не только внешне, но и неопределенностью пола.
Я никогда не рассчитывала, что меня поймут.
Я отлично паркуюсь задним ходом.
Я очень-очень счастлива
- Вложения
-
- e80c1c39.crop3545x4888x632x0-fitcrop443x600-q9.Swinton.jpg
- (42.62 КБ) 693 скачивания
Re: Женщины
уже только за это эту женщину мо.. следует уважать.[color=#0000FF]Mишeль[/color] писал(а):Я отлично паркуюсь задним ходом.
Re: Женщины
***
Женщины вообще неустрашимы, за исключением тех, которые боятся всего на свете (Жюль Верн)
***
Легче жить со страстной женщиной, чем со скучной. Правда, их иногда душат, но редко бросают (Бернард Шоу)
***
Никогда не следует доверять женщине, которая называет вам свой возраст. Женщина, способная на такое, способна на все (Оскар Уайльд)
Все женщины похожи на своих матерей, и в этом их трагедия, но ни один мужчина не похож на свою мать, и в этом тоже его трагедия (он же)
Мужчины всегда хотят быть первой любовью женщины. Женщины мечтают быть последним романом мужчины (он же)
Первый долг женщины - это долг у ее портного; в чем состоит ее второй долг, еще не открыто (он же)
***
Я бы не сказал, что женщины не имеют характера - просто у них каждый день другой характер (Генрих Гейне)
***
Самая глупая женщина сладит с умным мужчиной, но с дураком сладит лишь самая умная (Редьярд Киплинг)
***
Женщина - самое могущественное в мире существо, и от нее зависит направлять мужчину туда, куда его хочет повести Господь Бог (Генрик Ибсен).
Женщины вообще неустрашимы, за исключением тех, которые боятся всего на свете (Жюль Верн)
***
Легче жить со страстной женщиной, чем со скучной. Правда, их иногда душат, но редко бросают (Бернард Шоу)
***
Никогда не следует доверять женщине, которая называет вам свой возраст. Женщина, способная на такое, способна на все (Оскар Уайльд)
Все женщины похожи на своих матерей, и в этом их трагедия, но ни один мужчина не похож на свою мать, и в этом тоже его трагедия (он же)
Мужчины всегда хотят быть первой любовью женщины. Женщины мечтают быть последним романом мужчины (он же)
Первый долг женщины - это долг у ее портного; в чем состоит ее второй долг, еще не открыто (он же)
***
Я бы не сказал, что женщины не имеют характера - просто у них каждый день другой характер (Генрих Гейне)
***
Самая глупая женщина сладит с умным мужчиной, но с дураком сладит лишь самая умная (Редьярд Киплинг)
***
Женщина - самое могущественное в мире существо, и от нее зависит направлять мужчину туда, куда его хочет повести Господь Бог (Генрик Ибсен).
Re: Женщины
http://radiovesti.ru/article/show/article_id/138670До сорока - ни-ни! Депутат Госдумы от КПРФ Иван Никитчук предлагает запретить продажу сигарет женщинам моложе сорока лет. За это и за реализацию им табака в присутствии детей, независимо от возраста, могут быть введены существенные денежные штрафы. Иван Никитчук уверен: женское курение всерьез угрожает генофонду нации. Впрочем, с идеей законопроекта согласны далеко не все парламентарии. Точки зрения выслушала корреспондент "Вестей ФМ" Наталия Антошкина. Оградить будущее потомство от проблем со здоровьем и помочь матерям отказаться от "пагубной для женского организма привычки табакокурения" решили депутаты КПРФ. Автор законопроекта Иван Никитчук не сомневается: генофонд нации в опасности, и запрет просто необходим. "Все мы хотим, чтобы потомство было здоровым, чтобы мы оставили после себя здоровое поколение. И это, прежде всего, зависит от здоровья женщины. К сожалению, за последние 20 лет число курящих женщин увеличилось в 3 раза, это вызывает тревогу. У нас за последние годы увеличилось число детей, родившихся с отклонениями от нормы". По словам депутата, у детей матери-курильщицы часто присутствуют врожденные дефекты, самый безобидный из которых - аллергия, наиболее страшные - "волчья пасть" или "заячья губа". А к 16 году жизни повышаются шансы заболеть сахарным диабетом или ожирением. Закон подстегнет женскую сознательность, считает Иван Никитчук. "Я думаю, что женщина, которая ответственно относится к здоровью своего будущего ребенка, должна пойти на определенные жертвы, если можно так сказать". За само по себе курение на улице или в разрешенных местах женщин наказывать не планируют, речь в законопроекте идет лишь о запрете продажи им табачных изделий, особенно, если рядом находятся дети. Так, если в магазине женщина попросит пачку сигарет, продавец будет обязан спросить у нее паспорт - по внешнему виду отличить женщин за 40 возможно не всегда. За нарушение предлагается сурово штрафовать: с граждан будут взимать от 4 до 5 тыс. рублей, с должностных лиц - от 30 до 50 тыс. рублей, и с юридических лиц - от 100 до 150 тыс. рублей. Впрочем, другие депутаты не спешат разделить такую точку зрения. Глава комитета Госдумы по охране здоровья Сергей Калашников называет идею законопроекта преступной и в корне унижающей свободный выбор женщин. "Более открытого пренебрежительного и унизительного отношения к женщинам трудно себе представить. То есть, женщина до 40 лет, в соответствии с этой инициативой, признается инфантильной, дебильной и граждански несостоятельной. Настолько антидемократический и антицивилизационный посыл этого закона, что даже нечего комментировать". Важным недостатком идеи Сергей Калашников считает деление по половому принципу, ведь если запрещать, то и мужчинам - тоже. "Нельзя противопоставлять женщин и мужчин, делить общество таким жестким образом по социальным характеристикам. Женщины и мужчины - это разные существа, но, как у граждан, у них одинаковые права. У этого закона нет никаких перспектив, женские организации в суд подадут ". Сам же инициатор никакой дискриминации женщин в предложении не видит, ведь вводить табу на мужское курение смысла нет: на потомство курящих мужчин никотин не влияет, полагает Иван Никитчук. "Надо с чего-то начинать. Иногда надо людям подсказать, создать некие условия, чтобы они приняли такое решение. Мы считаем, что наш закон будет способствовать этому. В этом случае - да, мы определенные ограничения накладываем на наших любимых женщин". Несмотря на жесткую критику, парламентарий надеется на поддержку идеи и понимание со стороны других коллег по Госдуме. К рассмотрению проекта закона депутаты приступят не ранее начала осени.
Re: Женщины
...
- Вложения
-
- 10505362_10152549071280269_7512721390740247556_n.png
- (323.06 КБ) 623 скачивания
Re: Женщины
Волосы сестёр Сазерленд.
100-150 лет назад непременным атрибутом красавиц были длинные волосы, уложенные в элегантную причёску. Но прославиться на весь мир своими локонами удалось лишь сёстрам Сазерленд, жившим в Локпорте (штат Нью-Йорк), общая длина волос всех семи сестёр составляла 37 футов (более 11 метров).
Сёстры Сазерленд- самые знаменитые девушки с длинными волосами. Они были настоящими «звёздами» и нажили огромное состояние, показывая свои волосы и зарабатывая на рекламе, что было новинкой в 19 веке. Они даже перегнали по заработкам Барнума и Бейли, в цирке которых сначала показывали своё шоу.
Барнум называл их «семь самых приятных чудес света». В конце 1800-х годов они были в числе всемирно известных знаменитостей. Их роскошные волосы и мелодичные голоса сделали их миллионерами, но их последующие расточительные экстравагантные расходы сделали их опять нищими.
Сперва барышни пытались снискать славу вокальными выступлениями и вместе с братом Чарльзом Кэррелом организовали «Концерт Сазерлендов, семи сестёр и одного брата». Они пели, играли на фортепиано, и в таком качестве попали к Барнуму и Бейли в цирк.
Но затем сёстры при помощи семьи переключились на свои выдающиеся внешние достоинства,предложили советы по уходу за волосами и красотой для миллионов, изобрели и стали продавать тоник для волос.
В дни, когда самодельные лекарственные средства и знахарство процветали, они запустили настоящий мировой маркетинг средств ухода за волосами.
Флетчер Сазерленд, отец семи девушек, был проповедником, певец, писатель, изобретатель, и политик, который работал на президента Бьюкенена. Флетчер знал, как привлечь к себе внимание, он был описан в одном докладе как «человек, отмеченный способностями, известен своим сильным характером, оригинальными мыслями и аналитическим складом ума.»
Флетчер Сазерленд толкнул своих генетически внешне и музыкально одарённых, длинноволосых дочерей и одного сына в шоу-бизнес.
Хотя их шоу, состоящее из церковной музыки, песен и салонной гостиной баллады, получили восторженные отзывы, но в конечном итоге именно волосы девочек, сыграли решающую роль в их огромной популярности.
Люди были охвачены идеей об чудодейственных средствах для волос, выпадающих от болезней и плохих условий жизни и лекарств. Любой самодеятельный «врач-фармацевт» мог сколотить состояние, обладая нехитрыми познаниями и талантом предприимчивости и маркетинга. Сёстры Сандерленд же сами были живой рекламой, идеалом для подражания.
Бизнес Сазерлендов был одним из крупнейших: два с половиной миллиона бутылок средств для волос были проданы в 1890 году, примерно через четыре года после начала производства, и получены более 3 млн. долл. США, громадная сумма по тем временам.
Члены семьи Сазерленд вскоре зарабатывали больше денег, чем они могли представить, но расходы у них все равно выходили далеко за пределы их средств- на обслуживающий персонал, горничных, лакеев, одежду, домашних животных, золото и бриллианты, роскошные особняки, путешествия, алкоголь и даже мужчин-претендентов на любовь.
Сёстры хотели жить вместе, построили уникальный дом- символ их единства в бизнесе и жизни. Окруженный тысячами акров соседних ферм и лесов, особняк Сазерленд был достопримечательностью. Сёстры боялись претендентов на своё богатство – четверо из них так и не вышли замуж, и у лишь у одной из них были дети.
Они были не менее популярны, чем такие знаменитости, чьи наследия пережили испытание временем: Мэй Уэст, Мэри Пикфорд, Чарли Чаплин, Дуглас Фэрбенкс. Люди пытались срезать или украсть волосы сестёр на счастье, они зарабатывали большие деньги на автографах,публикациях, сувенирах, фотографиях.
Тем не менее, они были суеверные, эксцентричный, мистические дамы. Их жизнь, их амбиции, достоинства, взлёт и падение – юмора и драм там было больше, чем в романах.
100-150 лет назад непременным атрибутом красавиц были длинные волосы, уложенные в элегантную причёску. Но прославиться на весь мир своими локонами удалось лишь сёстрам Сазерленд, жившим в Локпорте (штат Нью-Йорк), общая длина волос всех семи сестёр составляла 37 футов (более 11 метров).
Сёстры Сазерленд- самые знаменитые девушки с длинными волосами. Они были настоящими «звёздами» и нажили огромное состояние, показывая свои волосы и зарабатывая на рекламе, что было новинкой в 19 веке. Они даже перегнали по заработкам Барнума и Бейли, в цирке которых сначала показывали своё шоу.
Барнум называл их «семь самых приятных чудес света». В конце 1800-х годов они были в числе всемирно известных знаменитостей. Их роскошные волосы и мелодичные голоса сделали их миллионерами, но их последующие расточительные экстравагантные расходы сделали их опять нищими.
Сперва барышни пытались снискать славу вокальными выступлениями и вместе с братом Чарльзом Кэррелом организовали «Концерт Сазерлендов, семи сестёр и одного брата». Они пели, играли на фортепиано, и в таком качестве попали к Барнуму и Бейли в цирк.
Но затем сёстры при помощи семьи переключились на свои выдающиеся внешние достоинства,предложили советы по уходу за волосами и красотой для миллионов, изобрели и стали продавать тоник для волос.
В дни, когда самодельные лекарственные средства и знахарство процветали, они запустили настоящий мировой маркетинг средств ухода за волосами.
Флетчер Сазерленд, отец семи девушек, был проповедником, певец, писатель, изобретатель, и политик, который работал на президента Бьюкенена. Флетчер знал, как привлечь к себе внимание, он был описан в одном докладе как «человек, отмеченный способностями, известен своим сильным характером, оригинальными мыслями и аналитическим складом ума.»
Флетчер Сазерленд толкнул своих генетически внешне и музыкально одарённых, длинноволосых дочерей и одного сына в шоу-бизнес.
Хотя их шоу, состоящее из церковной музыки, песен и салонной гостиной баллады, получили восторженные отзывы, но в конечном итоге именно волосы девочек, сыграли решающую роль в их огромной популярности.
Люди были охвачены идеей об чудодейственных средствах для волос, выпадающих от болезней и плохих условий жизни и лекарств. Любой самодеятельный «врач-фармацевт» мог сколотить состояние, обладая нехитрыми познаниями и талантом предприимчивости и маркетинга. Сёстры Сандерленд же сами были живой рекламой, идеалом для подражания.
Бизнес Сазерлендов был одним из крупнейших: два с половиной миллиона бутылок средств для волос были проданы в 1890 году, примерно через четыре года после начала производства, и получены более 3 млн. долл. США, громадная сумма по тем временам.
Члены семьи Сазерленд вскоре зарабатывали больше денег, чем они могли представить, но расходы у них все равно выходили далеко за пределы их средств- на обслуживающий персонал, горничных, лакеев, одежду, домашних животных, золото и бриллианты, роскошные особняки, путешествия, алкоголь и даже мужчин-претендентов на любовь.
Сёстры хотели жить вместе, построили уникальный дом- символ их единства в бизнесе и жизни. Окруженный тысячами акров соседних ферм и лесов, особняк Сазерленд был достопримечательностью. Сёстры боялись претендентов на своё богатство – четверо из них так и не вышли замуж, и у лишь у одной из них были дети.
Они были не менее популярны, чем такие знаменитости, чьи наследия пережили испытание временем: Мэй Уэст, Мэри Пикфорд, Чарли Чаплин, Дуглас Фэрбенкс. Люди пытались срезать или украсть волосы сестёр на счастье, они зарабатывали большие деньги на автографах,публикациях, сувенирах, фотографиях.
Тем не менее, они были суеверные, эксцентричный, мистические дамы. Их жизнь, их амбиции, достоинства, взлёт и падение – юмора и драм там было больше, чем в романах.
- Вложения
-
-
-
Re: Женщины
Текст Сергей Капков
До преклонных лет она курила, выпивала, смачно выражалась, заразительно хохотала, стремительно передвигалась и говорила только то, что хотела. Она была свободным человеком, не обремененным ни семьей, ни страхом перед завтрашним днем. Ее уважали и боялись, любили и завидовали, терпели и преклонялись. Для многих поколений зрителей Татьяна Ивановна Пельтцер и сегодня остается лучшей бабушкой советского киноэкрана.
Тайна родословной
Татьяна Ивановна могла позволить себе выбирать и роли, и режиссеров. К этому она шла долго. Капризной звездой Пельтцер стала в пятьдесят лет, пережив обиды, унижения, скитания по театрам, угрозу репрессии и многое-многое-многое... Она прославилась уже как старуха, молодой Татьяну Пельтцер никто и не помнил. Молодость этой уникальной женщины долгие годы оставалась загадкой для ее поклонников, а родословная — и вовсе тайной за семью печатями. Для всех. А правда такова. Актриса тщательно скрывала свое дворянское происхождение. Никто из коллег Татьяны Ивановны даже не подозревал, что среди ее многочисленных предков такие известные личности, как английский писатель Вальтер Скотт и светская красавица Варвара Беккер, подруга Наталии Гончаровой. Активная коммунистка и столичный депутат предпочитала умалчивать о том, что древний род фон Пельтцер известен аж с XIV века. Родственники Татьяны Ивановны недавно показали мне перевод «Дворянской грамоты», которая восстанавливает их титул, утерянный неизвестно когда и неизвестно по какой причине. Вот текст:
«Мы, Хайнрих двадцать второй, с Божьей милости, старшей линии самодержавный князь Ройс, граф и владелец города Плауен, владелец городов Грайц, Кранихфельд, Гера, Шлайц и Лобенштайн и т.д. и т.д. и т.д.
удостоверяем и заявляем сим: После того как Мы, на основании Нам предъявленных и подтвержденных документов о роде Пельтцер и на основании сделанного Нам Тайным Кабинетом доклада, Мы убедились в том, что братья Эдуард Карл Пельтцер, рожденный 28 января 1837 года в Москве, и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер, рожденный 4 января 1846 года в Нарве, происходят из старого дворянского рода, который в прошлом по несчастному случаю потерял свое дворянство, и Мы соблаговолили, по почтительному прошению вышеуказанных братьев Пельтцер, возвести их в дворянство Нашей Земли. Мы хотим вследствие этого в силу Нашего суверенного всемогущества, чтобы братья Эдуард Карл Пельтцер и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер и их прямые наследники обоих полов по нисходящей линии принадлежали к дворянству Нашей Земли, и чтобы их как таковых признавали, почитали и уважали... Герб показывает серебряный щит с тремя зелеными листами кувшинки, на щите покоится серебряный открытый, украшенный золотой оправой и дужками шлем, на котором находится пятиконечная корона, и между правым серебряным и левым зеленым орлиным крылом виден зеленый лист кувшинки. Попоны шлема зеленые и серебряные... Мы приказываем вышеназванных братьев и их потомков считать настоящими дворянами, их уважать и их защищать, как ни будь каждому приятно избежать Нашего гнева и карания, если же кто преступит против этого, он будет обложен штрафом...» «История и генеалогия рода Пельтцер» регулярно переиздается с 1901 года. В книгу вносятся любые изменения и дополнения в жизни представителей этой фамилии: разводы, замужества, даты смерти и дни рождения новых Пельтцеров. В Советском Союзе был единственный экземпляр «Истории», но о его судьбе — чуть позже. В России первые Пельтцеры появились в XVIII веке: из Голландии в Москву прибыли братья Фридрих и Георгий, владельцы многочисленных мануфактур. У Георгия здесь родились сыновья Сигизмунд и Роберт. Чем они занимались, сегодня установить достаточно сложно, но сохранился документ, где сказано, что Семен и Роман Пельтцеры занесены в книгу почетных граждан России. У Романа родились одиннадцать детей. Двое из них — Ханс и Георгий — были особенно дружны. Ханс переписал свое имя на «Иван» и стал знаменитым российским актером, а Георгий — военным инженером, построившим множество мостов по всей стране. В 30-е годы бывший белый офицер был репрессирован, одна из его дочерей от греха подальше уничтожила родословное древо — ту самую книгу «История и генеалогия рода Пельтцер». К счастью, Георгий Романович пробыл в тюрьме недолго, и теперь его потомки пытаются восстановить историю своего рода. Георгий Пельтцер стал отцом пятерых детей, Иван (Ханс) Пельтцер — двоих, Татьяны и Александра. Несмотря на то что Иван Романович, а затем и его дочь увлеклись актерством, в семье Георгия Романовича эту профессию не одобряли и даже осуждали. Неожиданно в театр подался только его сын Константин. Вот, пожалуй, и все, больше актеров в этом роду не появлялось. Две ветви одной семьи дружили, общались, но полное взаимопонимание было только между Татьяной Ивановной и Константином Георгиевичем. Они постоянно уединялись, обсуждали творческие идеи, спорили. «Ее всегда было много», — вспоминают сегодня родственники. Громкая, веселая, раскрепощенная, Татьяна Ивановна органично вписывалась только в актерскую стихию.
За большой любовью
Ее единственным учителем стал отец. Иван Пельтцер много играл в кино («Белеет парус одинокий», «Медведь», «Большая жизнь»), до революции снимал немые фильмы, ставил спектакли и колесил по России с антрепризами. В одном из таких спектаклей на сцену впервые вышла и Татьяна. Было это в Екатеринограде в 1914 году. Дебютантке еще не исполнилось и десяти лет. Первая роль Татьяны — мальчик Авдий в «Камо грядеше» Синкевича. А уже в следующем сезоне в Киеве начинающая артистка получала по три рубля за спектакль. Играла Леночку в «Дворянском гнезде» в окружении звезд антрепризы. В Харькове к труппе присоединились молодые Утесов и Смирнов-Сокольский. Татьяна блистала в «Белоснежке» и «Красной Шапочке». И, наконец, вершина творчества юной Пельтцер — Сережа Каренин в «Анне Карениной». В сцене прощания матери с сыном впечатлительных барышень уносили из зала в истерике... А потом — революция, голод. Антрепризы закрылись. Иван Романович преподавал в одиннадцати местах, получал красноармейские пайки. Татьяна вместе с младшим братом Сашей выступала в различных клубах, но учебу в гимназии пришлось бросить. Больше она нигде не училась. И начались скитания: Нахичевань, Ейск, Москва... Странные труппы, бессмысленные постановки, безликие роли... В 1930 году Татьяна Пельтцер решилась на отчаянный шаг — она уехала в Германию, на родину предков. За большой любовью. Казалось, навсегда... Его звали Ганс Тейблер. Коммунист и философ, он познакомился с Татьяной в Москве и без памяти влюбился. Эксцентричная русская актриса (с гремучей немецко-еврейской кровью) ответила взаимностью и даже согласилась бросить родину со всей ее нестабильностью и бесперспективностью. В Берлине фрау Тейблер устроилась на должность машинистки в советском торгпредстве и даже вступила в компартию Германии. Узнав, что Татьяна — актриса, известный режиссер Эрвин Пискатор пригласил ее в свой театр. Но при всем благополучии заграничной жизни, при всей любви к мужу и даже несмотря на собственные немецкие корни не смогла Татьяна долго оставаться вне родины. Не клеилась ее судьба вдали от дома. Прожив с Гансом в общей сложности четыре года, она уговорила его расстаться. Театральные легенды гласят, что причина разрыва была другой. Якобы у Татьяны Тейблер завелся поклонник, и Ганс обнаружил в кармане ее пальто любовную записку. Поссорившись, Татьяна хлопнула дверью и взяла билет на поезд. Оставим эту историю на совести сплетников, поскольку никто из биографов актрисы при этом не присутствовал и поручиться за достоверность этих событий не может. В 1931 году Татьяна вернулась в Советский Союз и вновь взяла фамилию отца — Пельтцер.
Товарищ Пизнер
Вскоре ее выгнали из театра имени Моссовета «за профнепригодность», и она вновь села за пишущую машинку, только теперь уже на машиностроительном заводе — помог младший брат Александр, инженер-конструктор. Правда, там Татьяне посоветовали вернуться к актерской деятельности, поскольку машинисткой она оказалась неважной. Вместе с ней ушел и Александр. Дело в том, что ранее он — будучи студентом — отсидел два года по статье 58 (за контрреволюционную деятельность). Со временем Александр Пельтцер увлекся разработкой первых советских гоночных автомобилей «Звезда», сам испытывал их, стал трижды рекордсменом Советского Союза. Но в 1936 году тучи над «неблагонадежными» вновь начали сгущаться, и Александр спешно оставил работу на заводе, как написано в архивах, «по причине выезда из Москвы». Татьяна Пельтцер уехала в Ярославль, поступила в старейший российский драмтеатр имени Волкова. Вернувшись через год в Москву, сменила еще несколько сцен, а перед самой войной оказалась в труппе знаменитого Московского театра эстрады и миниатюр. С началом боев труппа фактически переселилась на маленький пароходик «Пропагандист», который курсировал по Волге, обслуживая военные части. Порой было очень страшно... Но угроза исходила не только со стороны оккупантов. В начале войны на места было спущено распоряжение: выявлять всех лиц немецкой национальности и высылать кого в Сибирь, кого — вообще из страны. В отделе кадров Театра миниатюр Татьяну Ивановну предупредили: «Высылать собираются ВСЕХ немцев, независимо от заслуг». Это означало, что семидесятилетнему лауреату Сталинской премии Ивану Пельтцеру и его дочери тоже не на что рассчитывать. Спасать Пельтцеров в Моссовет отправилась целая делегация: Борис Андреев, Петр Алейников, Рина Зеленая, Мария Миронова. Перед таким «созвездием» чиновники не устояли: отцу и дочери были выданы «охранные грамоты». В 1946 году Иван Пельтцер вошел в штат Театра-студии киноактера. Это позволило ему вступить в кооператив и получить наконец отдельную квартиру в доме у метро «Аэропорт». Каждое утро Иван Романович спускался во двор со своим любимцем — огромным попугаем на плече. Он чинно заводил беседу с кем-нибудь из соседей, а попугай, нетерпеливо раскачиваясь из стороны в сторону, пытался переключить внимание хозяина на себя: «Ваня! Ваня! Ваня!» Не находя отклика, птица взрывалась: «Пельтцер, мать твою!!!» Попугай пользовался в доме большой популярностью. Иван Романович чуть ли не в восемьдесят лет вновь женился. Его супругой на этот раз стала молодая актриса Ольга Супротивная. Он по-прежнему был энергичен, молод душой, галантен, до последних дней обожал кататься на подножке трамвая. Ну а Татьяна Ивановна нашла свой театр только в сорок пять лет. Она пришла в Театр сатиры и сразу ощутила себя дома. «Есть у нее жилплощадь в мире: Она прописана в Сатире», — вскоре увидела свет такая эпиграмма Дмитрия Толмачева. Первый успех — роль Лукерьи Похлебкиной в спектакле «Свадьба с приданым». Его сняли на пленку и пустили по кинотеатрам. В пьесе действовали молодые коммунисты и комсомольцы, велась борьба за урожай, а зрители почему-то полюбили картежницу и самогонщицу с куплетами: «Хороша я, хороша! Да плохо одета. Никто замуж не берет Девушку за это!..» Следом вышел «Солдат Иван Бровкин», и Пельтцер стала знаменитой. Но актриса поняла это не сразу, а благодаря случаю. Труппа Театра сатиры отправилась в Германию обслуживать советские войска. На первом же КПП какой-то строгий майор начал придираться ко всяким мелочам. «Товарищ майор, мы же артистов везем!» Офицер обошел машину, заглянул в кузов, и первое, что увидел, — лицо Татьяны Пельтцер. Он мгновенно расплылся в улыбке: «Ой, кого я вижу! Товарищ Пизнер!» С этой минуты Татьяна Ивановна поняла, что стала популярна.
Проснись и пой
Ее тут же окрестили «матерью русского солдата». Предложения от кинорежиссеров посыпались, как из рога изобилия. Пельтцер получила звание заслуженной артистки и стала примой Театра сатиры. Когда, много лет спустя, к ней явился фотограф с просьбой поместить ее фото на рекламных сигаретах для заграницы, актриса философски заметила: «Милый, когда я была девочкой, то мечтала, чтобы мои портреты были на афишах и в витринах. А теперь... Можно и на сигаретах. Лишь бы не на туалетной бумаге». Конец 60-х и начало 70-х в Театре сатиры были для Татьяны Ивановны победны и радостны. Тогда она часто повторяла фразу «Я — счастливая старуха!» Она сыграла Прасковью в «Старой деве», мадам Ксидиас в «Интервенции», Марселину в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», мамашу Кураж, фрекен Бок... Наконец, тетю Тони в фееричной постановке Марка Захарова и Александра Ширвиндта «Проснись и пой!». Эта роль стала бенефисной. Этим спектаклем Татьяна Пельтцер отметила семидесятилетний юбилей. На банкете по случаю праздника присутствовал патриарх эстрады Алексей Алексеев, который постоянно обращался к Пельтцер: «Танюша, а помните, в Харькове, когда ваша семья переехала в новый большой дом, Иван Романович устроил прием? Сидели за столом знаменитые артисты, а вы с тоненькими косичками вертелись вокруг нас и все старались обратить внимание на то, что тогда вас потрясло несказанно: вы убегали из комнаты, и вскоре раздавался шум, бульканье, страшные звуки, как будто начинал извергаться водопад — это вы приводили в действие чудо техники, унитаз! И хотели обратить наше внимание на эту новинку века». При этом сама Татьяна Ивановна сидела на столе, болтая ногами, и с упоением откусывала бутерброд с колбасой. В другой руке она держала рюмку, смотрела на Алексеева смеющимися глазами и вновь была той озорной девчонкой. Впрочем, не вновь. Она оставалась ею всегда. И в жизни, и на сцене, и в кино. Актерам быть интереснее, чем Пельтцер, было очень трудно. А моложе — просто невозможно. Молодость на сцене — это не отсутствие морщин, а состояние души, когда невозможно удержать бьющее через край жизнелюбие. Она никогда не была озабочена распространенной женской слабостью — казаться привлекательнее. И все равно ею любовались, восхищались. Александр Ширвиндт любит вспоминать, как после сдачи спектакля «Проснись и пой!» было решено сделать что-то неординарное, и Пельтцер предложила: «Полетим в Ленинград! К Миронову в „Асторию“! Он сейчас там снимается». И полетели. Два дня гуляли на ее деньги, потому что заначка оказалась только у Татьяны Ивановны. Ей всегда можно было позвонить в три часа ночи и сказать: «Поехали!» Она не спрашивала, куда. Могла только спросить, с кем. И если компания ее устраивала, отвечала: «Подъезжайте!» В Швеции, в туристической поездке, Пельтцер носилась впереди всех, неутомимая и любопытная. Гид, усталая женщина, русская эмигрантка, поначалу была просто шокирована, а потом покорена стремительностью и не всегда цензурной речью почтенной артистки. С нее постепенно сошло чувство превосходства обеспеченной «шведки» над нищими русскими, и, прощаясь с ними, она плакала и тоскливо обнимала Татьяну Ивановну. А потом долго стояла на дороге, не выпуская из глаз эту чудаковатую женщину, всколыхнувшую в ней неистребимую тоску по родине, и вспоминая захлебывающийся смех старой счастливой актрисы, непринужденной, как ребенок. С таким же упоением Пельтцер снималась в кино. Она почти не отказывалась, пытаясь наверстать упущенные годы. «Укротительница тигров», «Журавушка», «Чудак из пятого Б», «Ты — мне, я — тебе», «Вам и не снилось», «Формула любви», «После дождичка в четверг»... В 70-е годы Татьяну Пельтцер узнали и в Европе. Ее отчаянная бабуля из «Приключений желтого чемоданчика» принесла советскому кино Венецианского Льва. Кто еще из наших актрис мог бы в семьдесят лет танцевать на крыше, прыгать с забора, бегать с песнями по мостовым, кататься на крыше троллейбуса? Татьяна Пельтцер не боялась ничего, кроме... нищеты. Пожалуй, это был единственный ее настоящий страх. Потому она и не отказывалась ни от каких ролей, ни от каких приглашений — будь то радио или халтурка в сельском клубе.
Настоящая любовь
Недавно на одном из центральных телеканалов показали документальный фильм о Татьяне Пельтцер, весь сюжет которого строился вокруг слова — «одиночество». Мол, актриса так страдала от одиночества, так переживала из-за отсутствия семьи, плакала в подушку по ночам... Будто авторы фильма подсматривали за ней из коридора или наблюдали через окно. Друзья и коллеги утверждают обратное. Никогда Татьяна Ивановна не сокрушалась по поводу своего одиночества. «Все ваши проблемы — из-за детей, этих неблагодарных, маленьких эгоистов! — басила она своим молодым подругам. — У меня их нет, и я счастлива!» Для Пельтцер важнее всего была свобода, и она наслаждалась ей в полной мере. Съемки, спектакли, телевидение, эстрада, вечера в Доме актера и Доме кино, преферанс с любимой подругой Валентиной Токарской и «кем-нибудь третьим»... О каком одиночестве можно говорить? Вот замуж больше не вышла, это правда. Романы были, говорят, очень красивые. С ожиданием у окошка в розовом, кружевном пеньюаре, со вздохами и печальными взглядами... Но настоящая любовь была одна, на всю жизнь. Милый Ганс. Он стал профессором, доктором философских наук, работал в институте Маркса — Энгельса. Иногда они встречались — на гастролях или в домах отдыха на море. В такие моменты весь театр, затаив дыхание, наблюдал за их трогательными прогулками — как в юности, взявшись за руки. Но все свидания бывших супругов неизменно сопровождались ссорами и обвинениями: кто же виноват, что они расстались?! А дальше — смех, примирение, новые звонки, телеграммы... Когда сын Ганса приезжал учиться в Москву, то часто гостил, а то и останавливался у Татьяны Ивановны. Новая фрау Тейблер страшно и небезосновательно ревновала мужа, устраивала скандалы, запрещала переписываться, но бывшие супруги оставались привязанными друг к другу всю жизнь. Если Татьяна Пельтцер кого-нибудь любила, то до беспамятства. Она обожала свою парикмахершу, которой везла подарки отовсюду. Боготворила Андрея Миронова, которого считала своим сыном и была неразлучна с ним с первых дней его жизни, поэтому всем надоела своими тостами за здоровье любимца и рассказами о его появлении на свет 8 марта 1941 года. За своим старым, слепым отцом она ухаживала до его последних дней, заботилась о своей одинокой матери, а потом — о брошенном брате Шуренке. Бывший инженер-гонщик остался без ног, и жена выставила его из дома... Полюбила режиссера Марка Захарова и больше не находила себе места с его переходом из «Сатиры» в «Ленком». Скучно ей стало в родных стенах. Валентин Плучек не ставил на нее спектакли, давал ей проходные роли, да еще и покрикивал на ведущую актрису. Долго терпеть Пельтцер не могла и не желала. На репетиции «Горя от ума» грубо огрызнулась. А потом — слово за слово — и такой скандал начался! Да еще и на весь театр — трансляцию со сцены не вырубили... Пельтцер назвала Плучека «старым дураком» и бросилась вон из театра! Едва ли не на следующий день она уже была у Захарова. Марк Анатольевич было растерялся, но принял легендарную актрису в свою молодежную труппу. Об этом поступке судачила вся Москва. Как можно бросить театр после тридцати лет звездной карьеры? Первая народная артистка СССР в истории «Сатиры», великая старуха, премьерша! В семьдесят лет променять академический театр на «комсомольцев»? Тут нужен очень цельный и азартный характер. И у Пельтцер он был. Бабка, Баушка — так звали Татьяну Ивановну в «Ленкоме». Играя эпизодики в модных спектаклях, Пельтцер не скучала. На репетициях по-прежнему ругалась с режиссерами, на собраниях заступалась за молодежь. Когда Александра Абдулова хотели уволить за нарушение дисциплины, она со свойственной ей прямотой обратилась к коллегам: «А на кого ходить-то будут? На тебя, что ли? Или на тебя? Или, может, на вас?!» Собрание тут же прекратилось, и Абдулов остался в труппе навсегда. А потом выводил ее под руку на последнем спектакле «Поминальная молитва». И шептал на ухо текст, который 88-летняя актриса уже не помнила. И ни у кого мысли не возникало, отправить Баушку на покой и лишить сцены. Зрители хотят ее видеть, коллегам важно ее присутствие, Захарову дорого ее имя на афишах.
И спектакль останавливался, когда на сцене появлялась великая актриса Татьяна Пельтцер. Зал вставал и несколько минут аплодировал. А она не понимала, за что... «Почему они хлопают? — спрашивала она у Абдулова. — Я же еще ничего не сказала, я только вышла!» За это и хлопали. Благодарили за то, что вышла. За то, что выходила на сцену почти восемьдесят лет, что снималась в любимых фильмах, что всегда вызывала только положительные эмоции, дарила улыбку, радость. За то, что была нашей общей Баушкой.
До преклонных лет она курила, выпивала, смачно выражалась, заразительно хохотала, стремительно передвигалась и говорила только то, что хотела. Она была свободным человеком, не обремененным ни семьей, ни страхом перед завтрашним днем. Ее уважали и боялись, любили и завидовали, терпели и преклонялись. Для многих поколений зрителей Татьяна Ивановна Пельтцер и сегодня остается лучшей бабушкой советского киноэкрана.
Тайна родословной
Татьяна Ивановна могла позволить себе выбирать и роли, и режиссеров. К этому она шла долго. Капризной звездой Пельтцер стала в пятьдесят лет, пережив обиды, унижения, скитания по театрам, угрозу репрессии и многое-многое-многое... Она прославилась уже как старуха, молодой Татьяну Пельтцер никто и не помнил. Молодость этой уникальной женщины долгие годы оставалась загадкой для ее поклонников, а родословная — и вовсе тайной за семью печатями. Для всех. А правда такова. Актриса тщательно скрывала свое дворянское происхождение. Никто из коллег Татьяны Ивановны даже не подозревал, что среди ее многочисленных предков такие известные личности, как английский писатель Вальтер Скотт и светская красавица Варвара Беккер, подруга Наталии Гончаровой. Активная коммунистка и столичный депутат предпочитала умалчивать о том, что древний род фон Пельтцер известен аж с XIV века. Родственники Татьяны Ивановны недавно показали мне перевод «Дворянской грамоты», которая восстанавливает их титул, утерянный неизвестно когда и неизвестно по какой причине. Вот текст:
«Мы, Хайнрих двадцать второй, с Божьей милости, старшей линии самодержавный князь Ройс, граф и владелец города Плауен, владелец городов Грайц, Кранихфельд, Гера, Шлайц и Лобенштайн и т.д. и т.д. и т.д.
удостоверяем и заявляем сим: После того как Мы, на основании Нам предъявленных и подтвержденных документов о роде Пельтцер и на основании сделанного Нам Тайным Кабинетом доклада, Мы убедились в том, что братья Эдуард Карл Пельтцер, рожденный 28 января 1837 года в Москве, и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер, рожденный 4 января 1846 года в Нарве, происходят из старого дворянского рода, который в прошлом по несчастному случаю потерял свое дворянство, и Мы соблаговолили, по почтительному прошению вышеуказанных братьев Пельтцер, возвести их в дворянство Нашей Земли. Мы хотим вследствие этого в силу Нашего суверенного всемогущества, чтобы братья Эдуард Карл Пельтцер и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер и их прямые наследники обоих полов по нисходящей линии принадлежали к дворянству Нашей Земли, и чтобы их как таковых признавали, почитали и уважали... Герб показывает серебряный щит с тремя зелеными листами кувшинки, на щите покоится серебряный открытый, украшенный золотой оправой и дужками шлем, на котором находится пятиконечная корона, и между правым серебряным и левым зеленым орлиным крылом виден зеленый лист кувшинки. Попоны шлема зеленые и серебряные... Мы приказываем вышеназванных братьев и их потомков считать настоящими дворянами, их уважать и их защищать, как ни будь каждому приятно избежать Нашего гнева и карания, если же кто преступит против этого, он будет обложен штрафом...» «История и генеалогия рода Пельтцер» регулярно переиздается с 1901 года. В книгу вносятся любые изменения и дополнения в жизни представителей этой фамилии: разводы, замужества, даты смерти и дни рождения новых Пельтцеров. В Советском Союзе был единственный экземпляр «Истории», но о его судьбе — чуть позже. В России первые Пельтцеры появились в XVIII веке: из Голландии в Москву прибыли братья Фридрих и Георгий, владельцы многочисленных мануфактур. У Георгия здесь родились сыновья Сигизмунд и Роберт. Чем они занимались, сегодня установить достаточно сложно, но сохранился документ, где сказано, что Семен и Роман Пельтцеры занесены в книгу почетных граждан России. У Романа родились одиннадцать детей. Двое из них — Ханс и Георгий — были особенно дружны. Ханс переписал свое имя на «Иван» и стал знаменитым российским актером, а Георгий — военным инженером, построившим множество мостов по всей стране. В 30-е годы бывший белый офицер был репрессирован, одна из его дочерей от греха подальше уничтожила родословное древо — ту самую книгу «История и генеалогия рода Пельтцер». К счастью, Георгий Романович пробыл в тюрьме недолго, и теперь его потомки пытаются восстановить историю своего рода. Георгий Пельтцер стал отцом пятерых детей, Иван (Ханс) Пельтцер — двоих, Татьяны и Александра. Несмотря на то что Иван Романович, а затем и его дочь увлеклись актерством, в семье Георгия Романовича эту профессию не одобряли и даже осуждали. Неожиданно в театр подался только его сын Константин. Вот, пожалуй, и все, больше актеров в этом роду не появлялось. Две ветви одной семьи дружили, общались, но полное взаимопонимание было только между Татьяной Ивановной и Константином Георгиевичем. Они постоянно уединялись, обсуждали творческие идеи, спорили. «Ее всегда было много», — вспоминают сегодня родственники. Громкая, веселая, раскрепощенная, Татьяна Ивановна органично вписывалась только в актерскую стихию.
За большой любовью
Ее единственным учителем стал отец. Иван Пельтцер много играл в кино («Белеет парус одинокий», «Медведь», «Большая жизнь»), до революции снимал немые фильмы, ставил спектакли и колесил по России с антрепризами. В одном из таких спектаклей на сцену впервые вышла и Татьяна. Было это в Екатеринограде в 1914 году. Дебютантке еще не исполнилось и десяти лет. Первая роль Татьяны — мальчик Авдий в «Камо грядеше» Синкевича. А уже в следующем сезоне в Киеве начинающая артистка получала по три рубля за спектакль. Играла Леночку в «Дворянском гнезде» в окружении звезд антрепризы. В Харькове к труппе присоединились молодые Утесов и Смирнов-Сокольский. Татьяна блистала в «Белоснежке» и «Красной Шапочке». И, наконец, вершина творчества юной Пельтцер — Сережа Каренин в «Анне Карениной». В сцене прощания матери с сыном впечатлительных барышень уносили из зала в истерике... А потом — революция, голод. Антрепризы закрылись. Иван Романович преподавал в одиннадцати местах, получал красноармейские пайки. Татьяна вместе с младшим братом Сашей выступала в различных клубах, но учебу в гимназии пришлось бросить. Больше она нигде не училась. И начались скитания: Нахичевань, Ейск, Москва... Странные труппы, бессмысленные постановки, безликие роли... В 1930 году Татьяна Пельтцер решилась на отчаянный шаг — она уехала в Германию, на родину предков. За большой любовью. Казалось, навсегда... Его звали Ганс Тейблер. Коммунист и философ, он познакомился с Татьяной в Москве и без памяти влюбился. Эксцентричная русская актриса (с гремучей немецко-еврейской кровью) ответила взаимностью и даже согласилась бросить родину со всей ее нестабильностью и бесперспективностью. В Берлине фрау Тейблер устроилась на должность машинистки в советском торгпредстве и даже вступила в компартию Германии. Узнав, что Татьяна — актриса, известный режиссер Эрвин Пискатор пригласил ее в свой театр. Но при всем благополучии заграничной жизни, при всей любви к мужу и даже несмотря на собственные немецкие корни не смогла Татьяна долго оставаться вне родины. Не клеилась ее судьба вдали от дома. Прожив с Гансом в общей сложности четыре года, она уговорила его расстаться. Театральные легенды гласят, что причина разрыва была другой. Якобы у Татьяны Тейблер завелся поклонник, и Ганс обнаружил в кармане ее пальто любовную записку. Поссорившись, Татьяна хлопнула дверью и взяла билет на поезд. Оставим эту историю на совести сплетников, поскольку никто из биографов актрисы при этом не присутствовал и поручиться за достоверность этих событий не может. В 1931 году Татьяна вернулась в Советский Союз и вновь взяла фамилию отца — Пельтцер.
Товарищ Пизнер
Вскоре ее выгнали из театра имени Моссовета «за профнепригодность», и она вновь села за пишущую машинку, только теперь уже на машиностроительном заводе — помог младший брат Александр, инженер-конструктор. Правда, там Татьяне посоветовали вернуться к актерской деятельности, поскольку машинисткой она оказалась неважной. Вместе с ней ушел и Александр. Дело в том, что ранее он — будучи студентом — отсидел два года по статье 58 (за контрреволюционную деятельность). Со временем Александр Пельтцер увлекся разработкой первых советских гоночных автомобилей «Звезда», сам испытывал их, стал трижды рекордсменом Советского Союза. Но в 1936 году тучи над «неблагонадежными» вновь начали сгущаться, и Александр спешно оставил работу на заводе, как написано в архивах, «по причине выезда из Москвы». Татьяна Пельтцер уехала в Ярославль, поступила в старейший российский драмтеатр имени Волкова. Вернувшись через год в Москву, сменила еще несколько сцен, а перед самой войной оказалась в труппе знаменитого Московского театра эстрады и миниатюр. С началом боев труппа фактически переселилась на маленький пароходик «Пропагандист», который курсировал по Волге, обслуживая военные части. Порой было очень страшно... Но угроза исходила не только со стороны оккупантов. В начале войны на места было спущено распоряжение: выявлять всех лиц немецкой национальности и высылать кого в Сибирь, кого — вообще из страны. В отделе кадров Театра миниатюр Татьяну Ивановну предупредили: «Высылать собираются ВСЕХ немцев, независимо от заслуг». Это означало, что семидесятилетнему лауреату Сталинской премии Ивану Пельтцеру и его дочери тоже не на что рассчитывать. Спасать Пельтцеров в Моссовет отправилась целая делегация: Борис Андреев, Петр Алейников, Рина Зеленая, Мария Миронова. Перед таким «созвездием» чиновники не устояли: отцу и дочери были выданы «охранные грамоты». В 1946 году Иван Пельтцер вошел в штат Театра-студии киноактера. Это позволило ему вступить в кооператив и получить наконец отдельную квартиру в доме у метро «Аэропорт». Каждое утро Иван Романович спускался во двор со своим любимцем — огромным попугаем на плече. Он чинно заводил беседу с кем-нибудь из соседей, а попугай, нетерпеливо раскачиваясь из стороны в сторону, пытался переключить внимание хозяина на себя: «Ваня! Ваня! Ваня!» Не находя отклика, птица взрывалась: «Пельтцер, мать твою!!!» Попугай пользовался в доме большой популярностью. Иван Романович чуть ли не в восемьдесят лет вновь женился. Его супругой на этот раз стала молодая актриса Ольга Супротивная. Он по-прежнему был энергичен, молод душой, галантен, до последних дней обожал кататься на подножке трамвая. Ну а Татьяна Ивановна нашла свой театр только в сорок пять лет. Она пришла в Театр сатиры и сразу ощутила себя дома. «Есть у нее жилплощадь в мире: Она прописана в Сатире», — вскоре увидела свет такая эпиграмма Дмитрия Толмачева. Первый успех — роль Лукерьи Похлебкиной в спектакле «Свадьба с приданым». Его сняли на пленку и пустили по кинотеатрам. В пьесе действовали молодые коммунисты и комсомольцы, велась борьба за урожай, а зрители почему-то полюбили картежницу и самогонщицу с куплетами: «Хороша я, хороша! Да плохо одета. Никто замуж не берет Девушку за это!..» Следом вышел «Солдат Иван Бровкин», и Пельтцер стала знаменитой. Но актриса поняла это не сразу, а благодаря случаю. Труппа Театра сатиры отправилась в Германию обслуживать советские войска. На первом же КПП какой-то строгий майор начал придираться ко всяким мелочам. «Товарищ майор, мы же артистов везем!» Офицер обошел машину, заглянул в кузов, и первое, что увидел, — лицо Татьяны Пельтцер. Он мгновенно расплылся в улыбке: «Ой, кого я вижу! Товарищ Пизнер!» С этой минуты Татьяна Ивановна поняла, что стала популярна.
Проснись и пой
Ее тут же окрестили «матерью русского солдата». Предложения от кинорежиссеров посыпались, как из рога изобилия. Пельтцер получила звание заслуженной артистки и стала примой Театра сатиры. Когда, много лет спустя, к ней явился фотограф с просьбой поместить ее фото на рекламных сигаретах для заграницы, актриса философски заметила: «Милый, когда я была девочкой, то мечтала, чтобы мои портреты были на афишах и в витринах. А теперь... Можно и на сигаретах. Лишь бы не на туалетной бумаге». Конец 60-х и начало 70-х в Театре сатиры были для Татьяны Ивановны победны и радостны. Тогда она часто повторяла фразу «Я — счастливая старуха!» Она сыграла Прасковью в «Старой деве», мадам Ксидиас в «Интервенции», Марселину в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», мамашу Кураж, фрекен Бок... Наконец, тетю Тони в фееричной постановке Марка Захарова и Александра Ширвиндта «Проснись и пой!». Эта роль стала бенефисной. Этим спектаклем Татьяна Пельтцер отметила семидесятилетний юбилей. На банкете по случаю праздника присутствовал патриарх эстрады Алексей Алексеев, который постоянно обращался к Пельтцер: «Танюша, а помните, в Харькове, когда ваша семья переехала в новый большой дом, Иван Романович устроил прием? Сидели за столом знаменитые артисты, а вы с тоненькими косичками вертелись вокруг нас и все старались обратить внимание на то, что тогда вас потрясло несказанно: вы убегали из комнаты, и вскоре раздавался шум, бульканье, страшные звуки, как будто начинал извергаться водопад — это вы приводили в действие чудо техники, унитаз! И хотели обратить наше внимание на эту новинку века». При этом сама Татьяна Ивановна сидела на столе, болтая ногами, и с упоением откусывала бутерброд с колбасой. В другой руке она держала рюмку, смотрела на Алексеева смеющимися глазами и вновь была той озорной девчонкой. Впрочем, не вновь. Она оставалась ею всегда. И в жизни, и на сцене, и в кино. Актерам быть интереснее, чем Пельтцер, было очень трудно. А моложе — просто невозможно. Молодость на сцене — это не отсутствие морщин, а состояние души, когда невозможно удержать бьющее через край жизнелюбие. Она никогда не была озабочена распространенной женской слабостью — казаться привлекательнее. И все равно ею любовались, восхищались. Александр Ширвиндт любит вспоминать, как после сдачи спектакля «Проснись и пой!» было решено сделать что-то неординарное, и Пельтцер предложила: «Полетим в Ленинград! К Миронову в „Асторию“! Он сейчас там снимается». И полетели. Два дня гуляли на ее деньги, потому что заначка оказалась только у Татьяны Ивановны. Ей всегда можно было позвонить в три часа ночи и сказать: «Поехали!» Она не спрашивала, куда. Могла только спросить, с кем. И если компания ее устраивала, отвечала: «Подъезжайте!» В Швеции, в туристической поездке, Пельтцер носилась впереди всех, неутомимая и любопытная. Гид, усталая женщина, русская эмигрантка, поначалу была просто шокирована, а потом покорена стремительностью и не всегда цензурной речью почтенной артистки. С нее постепенно сошло чувство превосходства обеспеченной «шведки» над нищими русскими, и, прощаясь с ними, она плакала и тоскливо обнимала Татьяну Ивановну. А потом долго стояла на дороге, не выпуская из глаз эту чудаковатую женщину, всколыхнувшую в ней неистребимую тоску по родине, и вспоминая захлебывающийся смех старой счастливой актрисы, непринужденной, как ребенок. С таким же упоением Пельтцер снималась в кино. Она почти не отказывалась, пытаясь наверстать упущенные годы. «Укротительница тигров», «Журавушка», «Чудак из пятого Б», «Ты — мне, я — тебе», «Вам и не снилось», «Формула любви», «После дождичка в четверг»... В 70-е годы Татьяну Пельтцер узнали и в Европе. Ее отчаянная бабуля из «Приключений желтого чемоданчика» принесла советскому кино Венецианского Льва. Кто еще из наших актрис мог бы в семьдесят лет танцевать на крыше, прыгать с забора, бегать с песнями по мостовым, кататься на крыше троллейбуса? Татьяна Пельтцер не боялась ничего, кроме... нищеты. Пожалуй, это был единственный ее настоящий страх. Потому она и не отказывалась ни от каких ролей, ни от каких приглашений — будь то радио или халтурка в сельском клубе.
Настоящая любовь
Недавно на одном из центральных телеканалов показали документальный фильм о Татьяне Пельтцер, весь сюжет которого строился вокруг слова — «одиночество». Мол, актриса так страдала от одиночества, так переживала из-за отсутствия семьи, плакала в подушку по ночам... Будто авторы фильма подсматривали за ней из коридора или наблюдали через окно. Друзья и коллеги утверждают обратное. Никогда Татьяна Ивановна не сокрушалась по поводу своего одиночества. «Все ваши проблемы — из-за детей, этих неблагодарных, маленьких эгоистов! — басила она своим молодым подругам. — У меня их нет, и я счастлива!» Для Пельтцер важнее всего была свобода, и она наслаждалась ей в полной мере. Съемки, спектакли, телевидение, эстрада, вечера в Доме актера и Доме кино, преферанс с любимой подругой Валентиной Токарской и «кем-нибудь третьим»... О каком одиночестве можно говорить? Вот замуж больше не вышла, это правда. Романы были, говорят, очень красивые. С ожиданием у окошка в розовом, кружевном пеньюаре, со вздохами и печальными взглядами... Но настоящая любовь была одна, на всю жизнь. Милый Ганс. Он стал профессором, доктором философских наук, работал в институте Маркса — Энгельса. Иногда они встречались — на гастролях или в домах отдыха на море. В такие моменты весь театр, затаив дыхание, наблюдал за их трогательными прогулками — как в юности, взявшись за руки. Но все свидания бывших супругов неизменно сопровождались ссорами и обвинениями: кто же виноват, что они расстались?! А дальше — смех, примирение, новые звонки, телеграммы... Когда сын Ганса приезжал учиться в Москву, то часто гостил, а то и останавливался у Татьяны Ивановны. Новая фрау Тейблер страшно и небезосновательно ревновала мужа, устраивала скандалы, запрещала переписываться, но бывшие супруги оставались привязанными друг к другу всю жизнь. Если Татьяна Пельтцер кого-нибудь любила, то до беспамятства. Она обожала свою парикмахершу, которой везла подарки отовсюду. Боготворила Андрея Миронова, которого считала своим сыном и была неразлучна с ним с первых дней его жизни, поэтому всем надоела своими тостами за здоровье любимца и рассказами о его появлении на свет 8 марта 1941 года. За своим старым, слепым отцом она ухаживала до его последних дней, заботилась о своей одинокой матери, а потом — о брошенном брате Шуренке. Бывший инженер-гонщик остался без ног, и жена выставила его из дома... Полюбила режиссера Марка Захарова и больше не находила себе места с его переходом из «Сатиры» в «Ленком». Скучно ей стало в родных стенах. Валентин Плучек не ставил на нее спектакли, давал ей проходные роли, да еще и покрикивал на ведущую актрису. Долго терпеть Пельтцер не могла и не желала. На репетиции «Горя от ума» грубо огрызнулась. А потом — слово за слово — и такой скандал начался! Да еще и на весь театр — трансляцию со сцены не вырубили... Пельтцер назвала Плучека «старым дураком» и бросилась вон из театра! Едва ли не на следующий день она уже была у Захарова. Марк Анатольевич было растерялся, но принял легендарную актрису в свою молодежную труппу. Об этом поступке судачила вся Москва. Как можно бросить театр после тридцати лет звездной карьеры? Первая народная артистка СССР в истории «Сатиры», великая старуха, премьерша! В семьдесят лет променять академический театр на «комсомольцев»? Тут нужен очень цельный и азартный характер. И у Пельтцер он был. Бабка, Баушка — так звали Татьяну Ивановну в «Ленкоме». Играя эпизодики в модных спектаклях, Пельтцер не скучала. На репетициях по-прежнему ругалась с режиссерами, на собраниях заступалась за молодежь. Когда Александра Абдулова хотели уволить за нарушение дисциплины, она со свойственной ей прямотой обратилась к коллегам: «А на кого ходить-то будут? На тебя, что ли? Или на тебя? Или, может, на вас?!» Собрание тут же прекратилось, и Абдулов остался в труппе навсегда. А потом выводил ее под руку на последнем спектакле «Поминальная молитва». И шептал на ухо текст, который 88-летняя актриса уже не помнила. И ни у кого мысли не возникало, отправить Баушку на покой и лишить сцены. Зрители хотят ее видеть, коллегам важно ее присутствие, Захарову дорого ее имя на афишах.
И спектакль останавливался, когда на сцене появлялась великая актриса Татьяна Пельтцер. Зал вставал и несколько минут аплодировал. А она не понимала, за что... «Почему они хлопают? — спрашивала она у Абдулова. — Я же еще ничего не сказала, я только вышла!» За это и хлопали. Благодарили за то, что вышла. За то, что выходила на сцену почти восемьдесят лет, что снималась в любимых фильмах, что всегда вызывала только положительные эмоции, дарила улыбку, радость. За то, что была нашей общей Баушкой.
- Вложения
-
Re: Женщины
Звезда по имени Анастасия Вертинская
*******В детстве у меня было такое хулиганство – таскала у папы их кармана мелочь. Просто ради риска. Папа, конечно, об этом знал. И как-то за обедом спрашивает, по обыкновению грассируя: «Какая-то воговка вчера ук-х-ала у меня деньги. Вы не знаете, кто это?» Глядя чистыми голубыми детскими глазами, я говорила, нет. Он спрашивал: может, тебе дать денег? Я – нет. И продолжала воровать. У него хватало мудрости не делать из этой странной детской игры какой-то криминальный случай.
Порола нас в основном мама. При папе пороть нас было нельзя - он хватался за валидол, убегал, а мы прятались под полами его домашнего халата. И вот он стоял такой худой, но книзу расширяющийся, и когда мама влетала с линейкой – она порола нас линейкой – и спрашивала: «Саша, где дети?» – он не мог ей соврать, тихо говорил: «Лилечка» и опускал глаза вниз. Когда я потом спросила маму, чего она нас так порола, она ответила: «я же художница, добивалась на ваших задницах розового цвета».
Эта мамина легкомысленность была невероятно притягательна для папы. Как-то, еще когда он за ней ухаживал в Китае, написал ей трагической письмо, что плывя на корабле в Циндау, они попали в тайфун. «Я был на волоске от смерти, но в эту секунду я думал о вас, о том, как вы мне дороги, как я люблю…» Следующее его письмо маме было уже раздраженное: «Какая же вы все-таки странная, я вам пишу, что меня чуть не погубил тайфун, а вы мне пишете «какая прелесть, я обожаю тайфуны». Он видел много женщин, судя по всему, но вот это существо, моя мама, привела его в Россию и создала ему семью.
1. Коверный случай
Папа давал много благотворительных концертов - тогда они назывались шефскими. Однажды ему сказали, что директриса в моей школе на деньги, собранные им для осиротевших детей, купила ковер. Это было при мне. Он, побледнел, встал, накинул пальто и пошел своими большими шагами в школу. Она была на Пушкинской улице – теперь это Большая Дмитровска, а квартира наша была у Елисеевского гастронома. Он шел, шарф развевался, он хватал валидол, мы бежали за ним, думая, что сейчас произойдет что-то невероятное. Взошел на второй этаж школы, распахнул дверь и увидел этот ковер. Дальше мы остались за закрытой дверью и ничего уже не слышали. Но директрисе пришлось этот ковер продать и вернуть деньги по назначению. Для него этот коверный случай был невероятным шоком.
2. Кукла в голубом
Когда папа возвращался домой с гастролей, начиналось вручение подарков. Но он был педант, у него в чемодане все ровно сложено, иногда он даже привозил недоеденную половину лимона, завернутую в салфетку. Чемодан распаковывал мучительно медленно, мотая нам нервы. Ни в коем случае нельзя было торопить его, и мы просто замирали а ожидании. И вот сначала показывалась рука куклы, потом нога, потом целиком. Папа прекрасно знал, что нам с сестрой надо дарить все одинаковое, потому что иначе будет жуткая драка. Поэтому он дарил куклу в розовом платье Марианне, а в голубом мне.
Но я все равно его чудовищно ревновала к «этой шанхайке». Считала, что только тому, кого безумно любишь, можно подарить розовую куклу. И только той, кого терпеть не можешь, - куклу в голубом. А это была я – мне дарили куклу в голубом. Я с ним не разговаривала, обижалась, папа выяснял со мной отношения и с трудом их налаживал. Вот такой был тяжелый с детства у меня характер.
3. Кот Клофердон
Папа потрясающе рассказывал сказки. Например, у него был бесконечный сериал про кота Клофердона. Окна нашей квартиры выходили (и сейчас выходят) на крышу Елисеевского гастронома, где и работал Клофердон в мясном отделе. У него была тяжелая биография. Он проворовался, сидел, вышел из тюрьмы, его трудоустроили в соседний гастроном, взяли на поруки в молочном отделе, и он едва удерживался от того, чтобы не съесть всю сметану. И у него была любовь – ее звали Фаншетта. Ночью они встречались на крыше. И мы с сестрой, когда все засыпали, долго смотрели из окна на крышу – и вот силой нашей возбужденной фантазии Клофердон возникал на крыше, и утром мы рассказывали папе продолжение…
4. Бандитки
У нас с сестрой были две бонны. Мы чинно гуляли с нами поочередно в Пушкинском сквере и были воспитанными барышнями. Но однажды, внимательно глядя на нас за обедом, папа сказал маме: «У меня такое впечатление, что мы воспитываем наших двух сте-е-гв не как советских гражданок». Это была роковая фраза, потому что нас отослали в пионерский лагерь.
У нас с Марианной было два чемодана – немецкие, из светлой кожи. Туда нам положили гамаши, рейтузы, боты, платья, фуфаечки… Я ничего не помню в этом лагере, кроме страшного чувства голода и странной неловкости, когда на линейке пели «взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих». Как было бы хорошо, думала я, если бы мой папа писал такие песни, вместо песен про каких-то балерин, клоунов, пахнувших псиной, рафинированных женщин… Вот написал бы эту, про детей рабочих, я была бы горда…
Когда мы приехали обратно, у нас был один фибровый чемодан на двоих, и там было два предмета. Маринанне принадлежала голубая застиранная майка, на которой было вышито «Коля К», а мне черные сатиновые шаровары с надписью «второй отряд». Мы ввалились в дом, шмыгая носом, ругаясь матом, а перед нами в шеренгу папа в праздничном костюме и бабочке, мама, две бонны, бабушка с пирогам. Не поздоровавшись, не поцеловавшись, мы сказали: "Ну че стоите? Как обосравшийся отряд! Жрать давайте". Потом прошли на кухню, открыли крышку кастрюли и руками съели полкастрюли котлет.
Папа, как глава этого отряда, тихо прошел в кабинет и стыдливо закрыл за собой дверь, долго не выходил, потом впустил туда маму и мы слышали мамины всхлипывания и папины строгие бормотания.
Но было поздно. Советская власть вошла в нас с сестрой с полной неотвратимостью. Мы стали полными бандитками. И мы чесались. Бабушка обнаружила вшей. Нас замотали в керосиновые полотенца, но лагерные вши были на редкость живучи. Тогда нас обрили налысо и волосы сожгли. Вшей вывели, но мы остались неуправляемыми оторвами. Когда нам купили велосипед, мы на даче ездили, держась за борт грузовика, без рук. Когда папе об этом доложили, у него чуть не случился сердечный приступ. Нас невозможно было остановить. Так на нас подействовал лагерь.
В 1957 году папы не стало. Он умер в Ленинграде, после концерта в Доме ветеранов. Мы стали одинокими, очень тяжело переживали его смерть, и жизнь наша потекла по другому руслу.
6. «Ты же девочка!»
Как-то режиссер Птушко позвонил маме и сказал: Лиля, у тебя две дочки – 15 и 16 лет, а я ищу актрису на роль Ассоль. Может, приведешь какую-нибудь из них на пробы? Мама сказала, нет-нет, никаких проб, Александр не хотел, чтобы они были актрисами. Но Птушко уговорил. И мама повела меня. А я в 15 была очень спортивным подростком, носила треники, играла в баскетбольной команде и была коротко стрижена. Птушко, как только увидел меня, сказал «ой, нет-нет-нет. Нет ли у тебя, Лиля, какой-нибудь другой дочери? Получше?» Мама сказала, есть, но та совсем плохая. Пока то, да се, гримерша посмотрела на меня и с жалостью сказала: «Давай платьице наденем, ты же девочка. Волосики причешем». На меня надели светлое нежное платье, наклеили реснички и Птушко был изумлен. Меня утвердили. А поскольку я была не актриса, то решили дать мне учительницу, которая бы репетировала со мной роль. Это была Серафима Германовна Бирман, характерная актриса старого кинематографа.
Огромного роста, со специфическим бирмановским голосом. Маленькие глазки-буравчики и седина, стриженая под горшок. И она показывала мне Ассоль. Повязав платок, став похожей на Бабу Ягу, она брала эмалированное ведро и приложив руку козырьком ко лбу, показывала мне встречу Ассоль с Греем. Огромная Серафима стояла и всматривалась – и меня всю колошматило. Наконец ее маленькие глазки вспыхивали сумасшедшим светом, она вскидывала руку и громко кричала зычным голосом: «я здесь, Грэ-э-й!». И огромными прыжками бежала навстречу воображаемому Грею, громыхая ведром, срывая платок с головы, и тряся седыми волосами. И я, глядя на нее, понимала, что таких вершин мастерства никогда не достигну. Серафима была критична и неумолима. И лишь когда я уже сыграла Офелию, она позвонила маме и сказала: «Лиля, кажется, я могу вас обрадовать. Кажется, она не полная бэздарь».
7. Амфибия пришла!
Снимали мы «Человека-амфибию» под Севастополем, в Голубой бухте. Оператор все время придирался – то вода зацвела, то отцвела, казалось, что это никогда не кончится. Я думала, что это будет самая скучная картина. Поэтому ее успех в итоге я принимала за какое-то всеобщее сумасшествие. Приходили тонны писем, почтальон стучала в дверь ногой, оставляла на полу огромную кипу и злобно уходила. Когда выходила из дома, внизу меня ждала непременная группа ихтиандров.
Тогда у нас не было телохранителей и бронированных лимузинов. Мы были доступны всякому. Бабушка строго сказала, что ничего в нашей жизни не изменится, и я как ходила в елисеевский гастроном за хлебом и молоком, так и продолжала – уговаривать бабушку было бесполезно. Я надевала платок, очки, но меня узнавали мгновенно. Лю-ю-юба, кричали из колбасного отдела, иди сюда, Амфибия пришла! Ты автограф хотела у ей взять, помнишь?! Из колбасного бежали и я писала автографы на бумажках, на чеках, на паспортах, руках и колбасе… В купе ко мне приходили женихи, чтобы выпить как следует. Это была постоянная мука, она называлась славой. Единственное, что она мне принесла, - страшная боязнь толпы. Я ее боюсь по сей день. В очень общественных местах у меня начинается озноб, и мне кажется, что сейчас опять выйдет какой-нибудь Ихтиандр.
8. Он меня пилил и ел!
Моя сознательная творческая жизнь началась с фильма «Гамлет». Козинцев меня пригласил попробоваться, но я даже не надеялась, что меня утвердят на роль Офелии, потому что ее, как правило, играли актрисы с колоссальным опытом. Козинцев стер с моего лица все краски. Меня выкрасили жуткой перекисью водорода так, что почти не видно было волос, Мне выщипали все брови, убрали ресницы, потому что он добивался, как эстет, такого возрожденческого лица. Принес мне фотографию – там была статуя без глаз вообще – и сказал: «Настенька, видите, эту фотографию. Вот если у вас будут такие глаза, считайте, что роль удалась...». Смоктуновский, помню, произвел на меня неизгладимое впечатление. Он, репетируя Гамлета,
и в жизни примерял эту роль на себя: стал замкнут, нелюдим. Не отключался никогда. Даже в буфете. Стоял один, просил с ним не разговаривать. И кругом шептались: он – Гамлет, видите, репетирует, вживается. И тогда я поняла, что вот оно – искусство. Он очень трепетно относился ко мне, рассказывал, как надо играть и что такое актерское искусство. И я невероятно благодарна Смоктуновскому. Без него я бы не сыграла так, как сыграла.
Потом встретилась с ним на фильме «Кража». Он играл моего отца, это такая история конфликта между отцом и дочерью. Я была очень рада встрече с ним и кинулась к нему с той же нежностью, которую и прежде испытывала, но он оттолкнул меня с невероятной холодностью. Он никак не хотел со мной общаться и без конца придирался. Так же, как его персонаж, недовольный дочерью, ее поведением, взглядами и нравственностью. Я сначала была буквально оскорблена, но потом поняла, что он опять вживается в роль. Он без конца меня пилил и ругал. Мог прекратить завтрак, кинуть салфетку, подойти ко мне и начать выяснять отношения с утра перед съемками, потому что, судя по всему, ему это было нужно как артисту – нажить конфликтные, тяжелые отношения с моей героиней. Это было очень странное время и странные отношения. И до конца жизни он не очень-то вышел из этой роли – по крайней мере, по отношению ко мне. И в театре – уже во МХАТе - это продолжалось. Однажды он играл в «Чайке» Дорна. Он любил делать паузы и как-то раз, пока он тянул одну такую, всегда и ко всем добрая Ия Саввина сказала с ехидцей: «Шли годы». Я удивилась: «Чего ты так?» - и она мне объясняет: «Поскольку я Полину Андреевну играю, и я его люблю, а он меня нет, он меня просто съел». И тогда я поняла, что не одна я жертва этих взаимоотношений.
9. Иголка в животе
Сразу после «Гамлета» меня пригласил Бондарчук - сыграть маленькую графиню Лизу в «Войне и мире». Я долго отказывалась, потому что, как вы знаете, княгиня Лиза умирает родами. Я была не готова к этому процессу – у меня еще не родился любимый сын Степан, и я сказала, что не знаю, не умею и не понимаю, что надо делать. Но Бондарчук был очень уперт: «Не волнуйся, Настя. Не страшно, что ты еще не рожала. Я тебя научу». Пришла на репетицию, на меня надели ватный живот на бретельках - теплый такой, и он мне сказал: «Ты часа два погуляй по Мосфильму, а потом приходи. Но старайся вести себя так, чтобы никто не заподозрил, что это не настоящий живот». И я пошла.
Сначала осторожно, держась за стенки. Люди останавливались: тебе не плохо? Не-не-не, у меня все нормально, говорила я. Потом осмелела, пришла в буфет, мне уступили очередь, взяла еду, мне принесли еще – сказали, ешьте-ешьте, вам надо. Потом встретила приятельницу, она долго тянула: «а-а-а, а от кого?». Да, Андрей, говорю (по роли-то муж у меня - князь Андрей). «Ой, че-то я не помню, чтобы у тебя был Андрей. А что так сразу?» - «Да как-то так получилось». – «А скоро?» – «Да. Скоро-скоро», говорю. И какие только слухи не поползли обо мне и о каком-то Андрее по городу! Когда я пришла к Бондарчуку, он внимательно посмотрел – а у него были пронзительные глаза - и сказал: «Так, хорошо, хорошо, ты уже, по-моему, готова». И вот сцена с княжной Марьей, дурные предчувствия, что что-то случилось с князем Андреем, а он о ту пору ранен. Мне Бондарчук для этого эпизода дал пяльцы, я вышиваю такой большой иголкой, нервничаю, что там с животом и что с князем, Бондарчук доволен. Замечательно, говорит, тебе на пользу пошло, что ты два часа вживалась в образ. Сейчас отдохнем пару минут и доснимем. Я расслабилась, пяльцы отложила, сижу… он входит, смотри на меня и вдруг: «Фу-у-у! Настя! Ну что ты! Два часа я тебя приучал, ты вышивала-вышивала, а иголку в живот воткнула».
10. «Мы баб не берем!»
Был театр, манивший меня всегда. «Современник». И я рискую туда поступить, хотя играла только классических героинь. Прошу Калягина, который учился на два курса старше меня и всегда был моим большим другом, чтобы он сделал со мной отрывок. Делаем отрывок «Антигоны» Жана Ануя, и я спрашиваю у Игоря Кваши: а можно я покажусь к вам в театр? А тогда актеры театра «Современник» были такие… ОЧЕНЬ важные. И он мне: «Знаешь, старуха, дело в том, что баб мы не берем». Но я все же решила попытаться. И вот передо мной сидят все: Ефремов, Волчек, Табаков, Казаков, Евстигнеев, Лаврова… я играю отрывок из «Антигоны» и ничего не помню, кроме того что у меня трясется нога. Доиграла, в муках ухожу, думая «ну и хорошо, что я так плохо играла, меня не возьмут. Пойду в театр Вахтангова».
И тут за мной приходит секретарь и говорит, что меня приняли единогласно. И два года я играла там в массовке, будучи уже, если говорить современным языком, звездой. Играла в «Голом короле» одного из гвардейцев, мы выходили, маршировали и говорили: «дух военный не ослаб, у-па, пара-ру-ра, нет солдат сильнее баб, у-па, пара-ру-ра»… Такая у меня была роль. Евстигнеев, игравший короля, косо смотрел на меня, потому что весь зал шушукался: «Вертинская! Амфибия пришла на сцену!» И он сказал: «она мне мешает играть». Меня сняли, но я продолжала смотреть из-за кулис его великую игру. И его и всех других – весь состав основателей. А сама пыталась приспособиться. Играла девочек – с рюкзаками, хроменьких, косеньких, вставляла вату в нос, делала веснушки, рыжие торчащие волосы – ничего у меня не выходило. Не могла приспособиться к этой социальности. И однажды в «Современник» пригласили молодого английского режиссера – Питера Джеймса. Он ставил «Двенадцатую ночь», где мне дали роль Оливии. Ее нельзя было играть как героиню, это было не принято в «Современнике», и я придумала ей смешной грим. Выбелила лицо, брови и ресницы - это же комедия. Джеймс был счастлив. Он был небольшого роста, с пивным животом, с длинными волосами, всегда немножко поддатый, и показывал мне роль, выпятив вперед живот. Я так и сыграла Оливию. Смешно получилось.
11. Ефремов
Потом начался период, который я называю «мои университеты» - период моего актерского выживания. Он дал мне очень много. И когда Ефемов покинул «Современник» и возглавил МХАТ, я перешла за ним. Переиграла тут уже всего Чехова, но взаимоотношения с Ефремовым, которые продлились столько же, сколько эмиграция моего отца, 20 с лишним лет, не принесли мне никакой личной радости, но стали для меня колоссальной школой, воспитанием, и я считаю, что он был, есть и навсегда остается моим учителем. Так получилось, что мы с ним снялись в фильме «Случай с Полыниным» по повести Симонова. Это и есть моя первая и, наверное, единственная современная роль в кино. Думаю, Ефремов потрясающе умел играть любовь.
12. «Лучше жамкай меня!»
Помню мольеровского «Тартюфа» во МХАТе. Калягин играл Оргона, я Эльмиру, Любшин – Тартюфа. Смех стоял в зале все время. Потому что была бесконечная импровизация. Надо сказать, что с Сашей Калягиным мы сблизились еще со времен училища и очень с тех пор дружили. Так вот в сцене соблазнения Тартюфа, Саша под столом должен был уходить в люк, но он никогда не делал это вовремя. Но зато когда он бежал под сценой за кулисы, от его топота все сотрясалось. А бежал он потому, что каждый раз играл с гримером в шахматы. И свой ход пропустить не мог, конечно же! А мне приходилось подгадывать, когда же он появится снова под столом, изощряясь на всякие фокусы. В том «Тартюфе» есть сцена, где Оргон обнимает жену. Так вот, Калягин не обнимал – он стискивал меня с удовольствием изо всех сил и начинал, как бы это сказать, меня жамкать. Я ходила от этого жамканья вся в синяках. И наконец возмутилась: «Саша, если ты еще раз это сделаешь, я в этой сцене просто уйду!» Так он в следующий раз в порыве подошел, но не стал меня жамкать, а сказал: «Дорогая моя, неужели я снова увижу это милое лицо, эти прекрасные черты! – шагнул и двумя ногами встал мне на ноги. И продолжительно меня целовал. Я, хромая, побрела со сцены, а потом сказала: «Знаешь, лучше жамкай, а то без ног останусь». Он удивительный актер.
13. «Содержанка тоже человек»
«Безымянную звезду» мы с Козаковым снимали быстро и легко. А потом картину положили на полку. Меня вызвал к себе на ковер директор Объединения – уж не буду сейчас называть его имя, бог с ним – и сказал: «Что ж ты, Анастасечка, играешь эту б…, в жизни-то ты нормальная! Волосики у тебя прямые, а там чего ты кудерями-то завилась? Я ему: «вообще-то я не б… играю, а содержанку. Содержанка тоже человек. Да она легкомысленная чуть-чуть, но она не знает жизни, она живет в золотой клетке».
Но объяснить ничего не удалось – у директора не было содержанок по жизни, одни только б… «Это не годится, - сказал он с угрозой, - ты давай-ка подумай о своей жизни дальше». Но потом картина вышла поздно ночью по нашему телевидению. Таких ролей больше мне не попадалось – там есть и драма, и комедия, и лирика, и характер.
14. Ведьмизм
Потом кинематограф рухнул, мне было играть нечего, я уехала за границу и три года преподавала вместе с Сашей Калягиным в Швецарии, во Франции, в Америке – мы открыли чеховскую школу. Меня даже называли «профессор» и я все время оглядывалась, думая, что это не ко мне. Но это тоже исчерпало себя. И мы вернулись. И все же это было время моей свободы, когда надо мной не нависал такой коллективный орган, который говорил, как тебе жить дальше и что тебе можно, а что нельзя.
Тут мне Юрий Кара предложил играть Маргариту. Я поначалу отказывалась, но не потому что я какая-то кокетливая артистка, а потому что это любимый роман, и мне было страшно браться. Я не знала, как и подойти-то к этой роли. Играть ведьмизм не хотела. Ведь что такое ведьма? Мне кажется, что это периодическое состояние любой женщины. Поэтому я решила сыграть Маргариту во имя ее жертвенности.
Бабушка Багира
Теперь моя любимая роль – бабушки. У меня есть три внука от сына Степана. Старшая Александра – ей 21 год, она учится в университете на историческом факультете – отделении истории искусств. Отличница. Средний внук Вася, не очень хорошо учится, но он любимый внук. И Петя – младший. Пока они росли, я с ними все время играла. Степа, проходя мимо стола со скатертью, стучал кулаком: «Мама, ты опять там, под столом?», а я оттуда в запале рычала: «Я не мама, я Багира». Страшно баловала внуков – как меня баловал отец. Я привыкла думать, что все хорошее во мне – от отца, а все ужасное, гадкое и отвратительное – от жизни.
Была история, как мы привели Петю на причастие. Со стороны видим, как батюшка что-то спрашивает у Пети, и Петины плечи в ответ поднимаются, потом снова спрашивает и снова поднимаются, а потом на всю церковь слышим Петин голос: «Ну не знаю, может, я какавы много пил?». Единственный грех, который он нашел. Степан рассердился и говорит: так, в субботу оба сядете и запишете все свои грехи на бумаге. Вася исписал весь лист с обеих сторон: с братом подрался, маме нагрубил, двоек наполучал, кота пнул. А Петя сидит напротив него, грызет огурец, мотает шкуркой и
канючит: ма-а, ну какие грехи, ну что мне писать? Мы ему: Петя, это твои грехи, пиши то, что ты считаешь грехом. Петя опять тянет. Тогда Вася встрепенулся и говорит: «О! Пиши: издевался над огурцом».
Надо сказать, что Степан тоже отправил их в лагерь – только в православный, «Вифлеемская звезда». Так они на второй день оттуда пишут: ну пришлите хоть что-нибудь, хотя бы доширак. а потом директор «Вифлеемской звезды», увидев, что Петя сорвал с дерева листочек, пригрозил: что ты делаешь! А если я тебе ноги из ж..ы вырву? После этого мои внуки тоже больше не ездят в лагерь.
*******В детстве у меня было такое хулиганство – таскала у папы их кармана мелочь. Просто ради риска. Папа, конечно, об этом знал. И как-то за обедом спрашивает, по обыкновению грассируя: «Какая-то воговка вчера ук-х-ала у меня деньги. Вы не знаете, кто это?» Глядя чистыми голубыми детскими глазами, я говорила, нет. Он спрашивал: может, тебе дать денег? Я – нет. И продолжала воровать. У него хватало мудрости не делать из этой странной детской игры какой-то криминальный случай.
Порола нас в основном мама. При папе пороть нас было нельзя - он хватался за валидол, убегал, а мы прятались под полами его домашнего халата. И вот он стоял такой худой, но книзу расширяющийся, и когда мама влетала с линейкой – она порола нас линейкой – и спрашивала: «Саша, где дети?» – он не мог ей соврать, тихо говорил: «Лилечка» и опускал глаза вниз. Когда я потом спросила маму, чего она нас так порола, она ответила: «я же художница, добивалась на ваших задницах розового цвета».
Эта мамина легкомысленность была невероятно притягательна для папы. Как-то, еще когда он за ней ухаживал в Китае, написал ей трагической письмо, что плывя на корабле в Циндау, они попали в тайфун. «Я был на волоске от смерти, но в эту секунду я думал о вас, о том, как вы мне дороги, как я люблю…» Следующее его письмо маме было уже раздраженное: «Какая же вы все-таки странная, я вам пишу, что меня чуть не погубил тайфун, а вы мне пишете «какая прелесть, я обожаю тайфуны». Он видел много женщин, судя по всему, но вот это существо, моя мама, привела его в Россию и создала ему семью.
1. Коверный случай
Папа давал много благотворительных концертов - тогда они назывались шефскими. Однажды ему сказали, что директриса в моей школе на деньги, собранные им для осиротевших детей, купила ковер. Это было при мне. Он, побледнел, встал, накинул пальто и пошел своими большими шагами в школу. Она была на Пушкинской улице – теперь это Большая Дмитровска, а квартира наша была у Елисеевского гастронома. Он шел, шарф развевался, он хватал валидол, мы бежали за ним, думая, что сейчас произойдет что-то невероятное. Взошел на второй этаж школы, распахнул дверь и увидел этот ковер. Дальше мы остались за закрытой дверью и ничего уже не слышали. Но директрисе пришлось этот ковер продать и вернуть деньги по назначению. Для него этот коверный случай был невероятным шоком.
2. Кукла в голубом
Когда папа возвращался домой с гастролей, начиналось вручение подарков. Но он был педант, у него в чемодане все ровно сложено, иногда он даже привозил недоеденную половину лимона, завернутую в салфетку. Чемодан распаковывал мучительно медленно, мотая нам нервы. Ни в коем случае нельзя было торопить его, и мы просто замирали а ожидании. И вот сначала показывалась рука куклы, потом нога, потом целиком. Папа прекрасно знал, что нам с сестрой надо дарить все одинаковое, потому что иначе будет жуткая драка. Поэтому он дарил куклу в розовом платье Марианне, а в голубом мне.
Но я все равно его чудовищно ревновала к «этой шанхайке». Считала, что только тому, кого безумно любишь, можно подарить розовую куклу. И только той, кого терпеть не можешь, - куклу в голубом. А это была я – мне дарили куклу в голубом. Я с ним не разговаривала, обижалась, папа выяснял со мной отношения и с трудом их налаживал. Вот такой был тяжелый с детства у меня характер.
3. Кот Клофердон
Папа потрясающе рассказывал сказки. Например, у него был бесконечный сериал про кота Клофердона. Окна нашей квартиры выходили (и сейчас выходят) на крышу Елисеевского гастронома, где и работал Клофердон в мясном отделе. У него была тяжелая биография. Он проворовался, сидел, вышел из тюрьмы, его трудоустроили в соседний гастроном, взяли на поруки в молочном отделе, и он едва удерживался от того, чтобы не съесть всю сметану. И у него была любовь – ее звали Фаншетта. Ночью они встречались на крыше. И мы с сестрой, когда все засыпали, долго смотрели из окна на крышу – и вот силой нашей возбужденной фантазии Клофердон возникал на крыше, и утром мы рассказывали папе продолжение…
4. Бандитки
У нас с сестрой были две бонны. Мы чинно гуляли с нами поочередно в Пушкинском сквере и были воспитанными барышнями. Но однажды, внимательно глядя на нас за обедом, папа сказал маме: «У меня такое впечатление, что мы воспитываем наших двух сте-е-гв не как советских гражданок». Это была роковая фраза, потому что нас отослали в пионерский лагерь.
У нас с Марианной было два чемодана – немецкие, из светлой кожи. Туда нам положили гамаши, рейтузы, боты, платья, фуфаечки… Я ничего не помню в этом лагере, кроме страшного чувства голода и странной неловкости, когда на линейке пели «взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих». Как было бы хорошо, думала я, если бы мой папа писал такие песни, вместо песен про каких-то балерин, клоунов, пахнувших псиной, рафинированных женщин… Вот написал бы эту, про детей рабочих, я была бы горда…
Когда мы приехали обратно, у нас был один фибровый чемодан на двоих, и там было два предмета. Маринанне принадлежала голубая застиранная майка, на которой было вышито «Коля К», а мне черные сатиновые шаровары с надписью «второй отряд». Мы ввалились в дом, шмыгая носом, ругаясь матом, а перед нами в шеренгу папа в праздничном костюме и бабочке, мама, две бонны, бабушка с пирогам. Не поздоровавшись, не поцеловавшись, мы сказали: "Ну че стоите? Как обосравшийся отряд! Жрать давайте". Потом прошли на кухню, открыли крышку кастрюли и руками съели полкастрюли котлет.
Папа, как глава этого отряда, тихо прошел в кабинет и стыдливо закрыл за собой дверь, долго не выходил, потом впустил туда маму и мы слышали мамины всхлипывания и папины строгие бормотания.
Но было поздно. Советская власть вошла в нас с сестрой с полной неотвратимостью. Мы стали полными бандитками. И мы чесались. Бабушка обнаружила вшей. Нас замотали в керосиновые полотенца, но лагерные вши были на редкость живучи. Тогда нас обрили налысо и волосы сожгли. Вшей вывели, но мы остались неуправляемыми оторвами. Когда нам купили велосипед, мы на даче ездили, держась за борт грузовика, без рук. Когда папе об этом доложили, у него чуть не случился сердечный приступ. Нас невозможно было остановить. Так на нас подействовал лагерь.
В 1957 году папы не стало. Он умер в Ленинграде, после концерта в Доме ветеранов. Мы стали одинокими, очень тяжело переживали его смерть, и жизнь наша потекла по другому руслу.
6. «Ты же девочка!»
Как-то режиссер Птушко позвонил маме и сказал: Лиля, у тебя две дочки – 15 и 16 лет, а я ищу актрису на роль Ассоль. Может, приведешь какую-нибудь из них на пробы? Мама сказала, нет-нет, никаких проб, Александр не хотел, чтобы они были актрисами. Но Птушко уговорил. И мама повела меня. А я в 15 была очень спортивным подростком, носила треники, играла в баскетбольной команде и была коротко стрижена. Птушко, как только увидел меня, сказал «ой, нет-нет-нет. Нет ли у тебя, Лиля, какой-нибудь другой дочери? Получше?» Мама сказала, есть, но та совсем плохая. Пока то, да се, гримерша посмотрела на меня и с жалостью сказала: «Давай платьице наденем, ты же девочка. Волосики причешем». На меня надели светлое нежное платье, наклеили реснички и Птушко был изумлен. Меня утвердили. А поскольку я была не актриса, то решили дать мне учительницу, которая бы репетировала со мной роль. Это была Серафима Германовна Бирман, характерная актриса старого кинематографа.
Огромного роста, со специфическим бирмановским голосом. Маленькие глазки-буравчики и седина, стриженая под горшок. И она показывала мне Ассоль. Повязав платок, став похожей на Бабу Ягу, она брала эмалированное ведро и приложив руку козырьком ко лбу, показывала мне встречу Ассоль с Греем. Огромная Серафима стояла и всматривалась – и меня всю колошматило. Наконец ее маленькие глазки вспыхивали сумасшедшим светом, она вскидывала руку и громко кричала зычным голосом: «я здесь, Грэ-э-й!». И огромными прыжками бежала навстречу воображаемому Грею, громыхая ведром, срывая платок с головы, и тряся седыми волосами. И я, глядя на нее, понимала, что таких вершин мастерства никогда не достигну. Серафима была критична и неумолима. И лишь когда я уже сыграла Офелию, она позвонила маме и сказала: «Лиля, кажется, я могу вас обрадовать. Кажется, она не полная бэздарь».
7. Амфибия пришла!
Снимали мы «Человека-амфибию» под Севастополем, в Голубой бухте. Оператор все время придирался – то вода зацвела, то отцвела, казалось, что это никогда не кончится. Я думала, что это будет самая скучная картина. Поэтому ее успех в итоге я принимала за какое-то всеобщее сумасшествие. Приходили тонны писем, почтальон стучала в дверь ногой, оставляла на полу огромную кипу и злобно уходила. Когда выходила из дома, внизу меня ждала непременная группа ихтиандров.
Тогда у нас не было телохранителей и бронированных лимузинов. Мы были доступны всякому. Бабушка строго сказала, что ничего в нашей жизни не изменится, и я как ходила в елисеевский гастроном за хлебом и молоком, так и продолжала – уговаривать бабушку было бесполезно. Я надевала платок, очки, но меня узнавали мгновенно. Лю-ю-юба, кричали из колбасного отдела, иди сюда, Амфибия пришла! Ты автограф хотела у ей взять, помнишь?! Из колбасного бежали и я писала автографы на бумажках, на чеках, на паспортах, руках и колбасе… В купе ко мне приходили женихи, чтобы выпить как следует. Это была постоянная мука, она называлась славой. Единственное, что она мне принесла, - страшная боязнь толпы. Я ее боюсь по сей день. В очень общественных местах у меня начинается озноб, и мне кажется, что сейчас опять выйдет какой-нибудь Ихтиандр.
8. Он меня пилил и ел!
Моя сознательная творческая жизнь началась с фильма «Гамлет». Козинцев меня пригласил попробоваться, но я даже не надеялась, что меня утвердят на роль Офелии, потому что ее, как правило, играли актрисы с колоссальным опытом. Козинцев стер с моего лица все краски. Меня выкрасили жуткой перекисью водорода так, что почти не видно было волос, Мне выщипали все брови, убрали ресницы, потому что он добивался, как эстет, такого возрожденческого лица. Принес мне фотографию – там была статуя без глаз вообще – и сказал: «Настенька, видите, эту фотографию. Вот если у вас будут такие глаза, считайте, что роль удалась...». Смоктуновский, помню, произвел на меня неизгладимое впечатление. Он, репетируя Гамлета,
и в жизни примерял эту роль на себя: стал замкнут, нелюдим. Не отключался никогда. Даже в буфете. Стоял один, просил с ним не разговаривать. И кругом шептались: он – Гамлет, видите, репетирует, вживается. И тогда я поняла, что вот оно – искусство. Он очень трепетно относился ко мне, рассказывал, как надо играть и что такое актерское искусство. И я невероятно благодарна Смоктуновскому. Без него я бы не сыграла так, как сыграла.
Потом встретилась с ним на фильме «Кража». Он играл моего отца, это такая история конфликта между отцом и дочерью. Я была очень рада встрече с ним и кинулась к нему с той же нежностью, которую и прежде испытывала, но он оттолкнул меня с невероятной холодностью. Он никак не хотел со мной общаться и без конца придирался. Так же, как его персонаж, недовольный дочерью, ее поведением, взглядами и нравственностью. Я сначала была буквально оскорблена, но потом поняла, что он опять вживается в роль. Он без конца меня пилил и ругал. Мог прекратить завтрак, кинуть салфетку, подойти ко мне и начать выяснять отношения с утра перед съемками, потому что, судя по всему, ему это было нужно как артисту – нажить конфликтные, тяжелые отношения с моей героиней. Это было очень странное время и странные отношения. И до конца жизни он не очень-то вышел из этой роли – по крайней мере, по отношению ко мне. И в театре – уже во МХАТе - это продолжалось. Однажды он играл в «Чайке» Дорна. Он любил делать паузы и как-то раз, пока он тянул одну такую, всегда и ко всем добрая Ия Саввина сказала с ехидцей: «Шли годы». Я удивилась: «Чего ты так?» - и она мне объясняет: «Поскольку я Полину Андреевну играю, и я его люблю, а он меня нет, он меня просто съел». И тогда я поняла, что не одна я жертва этих взаимоотношений.
9. Иголка в животе
Сразу после «Гамлета» меня пригласил Бондарчук - сыграть маленькую графиню Лизу в «Войне и мире». Я долго отказывалась, потому что, как вы знаете, княгиня Лиза умирает родами. Я была не готова к этому процессу – у меня еще не родился любимый сын Степан, и я сказала, что не знаю, не умею и не понимаю, что надо делать. Но Бондарчук был очень уперт: «Не волнуйся, Настя. Не страшно, что ты еще не рожала. Я тебя научу». Пришла на репетицию, на меня надели ватный живот на бретельках - теплый такой, и он мне сказал: «Ты часа два погуляй по Мосфильму, а потом приходи. Но старайся вести себя так, чтобы никто не заподозрил, что это не настоящий живот». И я пошла.
Сначала осторожно, держась за стенки. Люди останавливались: тебе не плохо? Не-не-не, у меня все нормально, говорила я. Потом осмелела, пришла в буфет, мне уступили очередь, взяла еду, мне принесли еще – сказали, ешьте-ешьте, вам надо. Потом встретила приятельницу, она долго тянула: «а-а-а, а от кого?». Да, Андрей, говорю (по роли-то муж у меня - князь Андрей). «Ой, че-то я не помню, чтобы у тебя был Андрей. А что так сразу?» - «Да как-то так получилось». – «А скоро?» – «Да. Скоро-скоро», говорю. И какие только слухи не поползли обо мне и о каком-то Андрее по городу! Когда я пришла к Бондарчуку, он внимательно посмотрел – а у него были пронзительные глаза - и сказал: «Так, хорошо, хорошо, ты уже, по-моему, готова». И вот сцена с княжной Марьей, дурные предчувствия, что что-то случилось с князем Андреем, а он о ту пору ранен. Мне Бондарчук для этого эпизода дал пяльцы, я вышиваю такой большой иголкой, нервничаю, что там с животом и что с князем, Бондарчук доволен. Замечательно, говорит, тебе на пользу пошло, что ты два часа вживалась в образ. Сейчас отдохнем пару минут и доснимем. Я расслабилась, пяльцы отложила, сижу… он входит, смотри на меня и вдруг: «Фу-у-у! Настя! Ну что ты! Два часа я тебя приучал, ты вышивала-вышивала, а иголку в живот воткнула».
10. «Мы баб не берем!»
Был театр, манивший меня всегда. «Современник». И я рискую туда поступить, хотя играла только классических героинь. Прошу Калягина, который учился на два курса старше меня и всегда был моим большим другом, чтобы он сделал со мной отрывок. Делаем отрывок «Антигоны» Жана Ануя, и я спрашиваю у Игоря Кваши: а можно я покажусь к вам в театр? А тогда актеры театра «Современник» были такие… ОЧЕНЬ важные. И он мне: «Знаешь, старуха, дело в том, что баб мы не берем». Но я все же решила попытаться. И вот передо мной сидят все: Ефремов, Волчек, Табаков, Казаков, Евстигнеев, Лаврова… я играю отрывок из «Антигоны» и ничего не помню, кроме того что у меня трясется нога. Доиграла, в муках ухожу, думая «ну и хорошо, что я так плохо играла, меня не возьмут. Пойду в театр Вахтангова».
И тут за мной приходит секретарь и говорит, что меня приняли единогласно. И два года я играла там в массовке, будучи уже, если говорить современным языком, звездой. Играла в «Голом короле» одного из гвардейцев, мы выходили, маршировали и говорили: «дух военный не ослаб, у-па, пара-ру-ра, нет солдат сильнее баб, у-па, пара-ру-ра»… Такая у меня была роль. Евстигнеев, игравший короля, косо смотрел на меня, потому что весь зал шушукался: «Вертинская! Амфибия пришла на сцену!» И он сказал: «она мне мешает играть». Меня сняли, но я продолжала смотреть из-за кулис его великую игру. И его и всех других – весь состав основателей. А сама пыталась приспособиться. Играла девочек – с рюкзаками, хроменьких, косеньких, вставляла вату в нос, делала веснушки, рыжие торчащие волосы – ничего у меня не выходило. Не могла приспособиться к этой социальности. И однажды в «Современник» пригласили молодого английского режиссера – Питера Джеймса. Он ставил «Двенадцатую ночь», где мне дали роль Оливии. Ее нельзя было играть как героиню, это было не принято в «Современнике», и я придумала ей смешной грим. Выбелила лицо, брови и ресницы - это же комедия. Джеймс был счастлив. Он был небольшого роста, с пивным животом, с длинными волосами, всегда немножко поддатый, и показывал мне роль, выпятив вперед живот. Я так и сыграла Оливию. Смешно получилось.
11. Ефремов
Потом начался период, который я называю «мои университеты» - период моего актерского выживания. Он дал мне очень много. И когда Ефемов покинул «Современник» и возглавил МХАТ, я перешла за ним. Переиграла тут уже всего Чехова, но взаимоотношения с Ефремовым, которые продлились столько же, сколько эмиграция моего отца, 20 с лишним лет, не принесли мне никакой личной радости, но стали для меня колоссальной школой, воспитанием, и я считаю, что он был, есть и навсегда остается моим учителем. Так получилось, что мы с ним снялись в фильме «Случай с Полыниным» по повести Симонова. Это и есть моя первая и, наверное, единственная современная роль в кино. Думаю, Ефремов потрясающе умел играть любовь.
12. «Лучше жамкай меня!»
Помню мольеровского «Тартюфа» во МХАТе. Калягин играл Оргона, я Эльмиру, Любшин – Тартюфа. Смех стоял в зале все время. Потому что была бесконечная импровизация. Надо сказать, что с Сашей Калягиным мы сблизились еще со времен училища и очень с тех пор дружили. Так вот в сцене соблазнения Тартюфа, Саша под столом должен был уходить в люк, но он никогда не делал это вовремя. Но зато когда он бежал под сценой за кулисы, от его топота все сотрясалось. А бежал он потому, что каждый раз играл с гримером в шахматы. И свой ход пропустить не мог, конечно же! А мне приходилось подгадывать, когда же он появится снова под столом, изощряясь на всякие фокусы. В том «Тартюфе» есть сцена, где Оргон обнимает жену. Так вот, Калягин не обнимал – он стискивал меня с удовольствием изо всех сил и начинал, как бы это сказать, меня жамкать. Я ходила от этого жамканья вся в синяках. И наконец возмутилась: «Саша, если ты еще раз это сделаешь, я в этой сцене просто уйду!» Так он в следующий раз в порыве подошел, но не стал меня жамкать, а сказал: «Дорогая моя, неужели я снова увижу это милое лицо, эти прекрасные черты! – шагнул и двумя ногами встал мне на ноги. И продолжительно меня целовал. Я, хромая, побрела со сцены, а потом сказала: «Знаешь, лучше жамкай, а то без ног останусь». Он удивительный актер.
13. «Содержанка тоже человек»
«Безымянную звезду» мы с Козаковым снимали быстро и легко. А потом картину положили на полку. Меня вызвал к себе на ковер директор Объединения – уж не буду сейчас называть его имя, бог с ним – и сказал: «Что ж ты, Анастасечка, играешь эту б…, в жизни-то ты нормальная! Волосики у тебя прямые, а там чего ты кудерями-то завилась? Я ему: «вообще-то я не б… играю, а содержанку. Содержанка тоже человек. Да она легкомысленная чуть-чуть, но она не знает жизни, она живет в золотой клетке».
Но объяснить ничего не удалось – у директора не было содержанок по жизни, одни только б… «Это не годится, - сказал он с угрозой, - ты давай-ка подумай о своей жизни дальше». Но потом картина вышла поздно ночью по нашему телевидению. Таких ролей больше мне не попадалось – там есть и драма, и комедия, и лирика, и характер.
14. Ведьмизм
Потом кинематограф рухнул, мне было играть нечего, я уехала за границу и три года преподавала вместе с Сашей Калягиным в Швецарии, во Франции, в Америке – мы открыли чеховскую школу. Меня даже называли «профессор» и я все время оглядывалась, думая, что это не ко мне. Но это тоже исчерпало себя. И мы вернулись. И все же это было время моей свободы, когда надо мной не нависал такой коллективный орган, который говорил, как тебе жить дальше и что тебе можно, а что нельзя.
Тут мне Юрий Кара предложил играть Маргариту. Я поначалу отказывалась, но не потому что я какая-то кокетливая артистка, а потому что это любимый роман, и мне было страшно браться. Я не знала, как и подойти-то к этой роли. Играть ведьмизм не хотела. Ведь что такое ведьма? Мне кажется, что это периодическое состояние любой женщины. Поэтому я решила сыграть Маргариту во имя ее жертвенности.
Бабушка Багира
Теперь моя любимая роль – бабушки. У меня есть три внука от сына Степана. Старшая Александра – ей 21 год, она учится в университете на историческом факультете – отделении истории искусств. Отличница. Средний внук Вася, не очень хорошо учится, но он любимый внук. И Петя – младший. Пока они росли, я с ними все время играла. Степа, проходя мимо стола со скатертью, стучал кулаком: «Мама, ты опять там, под столом?», а я оттуда в запале рычала: «Я не мама, я Багира». Страшно баловала внуков – как меня баловал отец. Я привыкла думать, что все хорошее во мне – от отца, а все ужасное, гадкое и отвратительное – от жизни.
Была история, как мы привели Петю на причастие. Со стороны видим, как батюшка что-то спрашивает у Пети, и Петины плечи в ответ поднимаются, потом снова спрашивает и снова поднимаются, а потом на всю церковь слышим Петин голос: «Ну не знаю, может, я какавы много пил?». Единственный грех, который он нашел. Степан рассердился и говорит: так, в субботу оба сядете и запишете все свои грехи на бумаге. Вася исписал весь лист с обеих сторон: с братом подрался, маме нагрубил, двоек наполучал, кота пнул. А Петя сидит напротив него, грызет огурец, мотает шкуркой и
канючит: ма-а, ну какие грехи, ну что мне писать? Мы ему: Петя, это твои грехи, пиши то, что ты считаешь грехом. Петя опять тянет. Тогда Вася встрепенулся и говорит: «О! Пиши: издевался над огурцом».
Надо сказать, что Степан тоже отправил их в лагерь – только в православный, «Вифлеемская звезда». Так они на второй день оттуда пишут: ну пришлите хоть что-нибудь, хотя бы доширак. а потом директор «Вифлеемской звезды», увидев, что Петя сорвал с дерева листочек, пригрозил: что ты делаешь! А если я тебе ноги из ж..ы вырву? После этого мои внуки тоже больше не ездят в лагерь.
- Вложения
-
- 404e9a5b6de1.jpg
- (41.6 КБ) 500 скачиваний
-
PR-manager
- Сообщения: 3325
- Зарегистрирован: 23 сен 2013 07:58
Re: Женщины
Даш, а на которой фотографии ты 
:roze: :roze:
:roze: :roze:-
PR-manager
- Сообщения: 3325
- Зарегистрирован: 23 сен 2013 07:58
Re: Женщины
Меня нет в одноклассниках, а просто фото есть у тебя :roze: 
:roze: -
PR-manager
- Сообщения: 3325
- Зарегистрирован: 23 сен 2013 07:58
Re: Женщины
Северная красота..
Re: Женщины
Борис Акунин
Есть люди, чаще всего женщины, которые так быстро реагируют на веяния времени, что со стороны кажется, будто это они своими действиями меняют время, а не наоборот. На самом деле они просто предчувствуют изменения и бегут по волнам – туда, куда через мгновение подует ветер.
Всё как положено: дочь баронета, богатейшего землевладельца; верховая езда, охота; в восемнадцать лет традиционное турне по Европе; в девятнадцать – представление ее величеству; выезды в свет, и так далее.
Однако девятнадцатый век подходил к концу, самые продвинутые барышни начинали мечтать не о балах и замужестве, а об искусстве. Импрессионисты ввели моду на богемную жизнь и парижские мансарды, и Констанс едет учиться живописи в Париж. Пишет какие-то пейзажи, ничего особенного. Зато, как положено современной девушке, заводит роман с красивым художником, а потом выходит за него замуж.
Художник-то он был художник, но не голодранец какой-нибудь, а партия, вполне приемлемая для дочери баронета. Граф Казимир Дунин-Маркевич, при всей своей богемности, в официальных документах не забывает упомянуть свой статус
Но тут начался ХХ век, и чуткие к духу времени женщины утратили интерес к искусству. Их теперь занимают социальные проблемы и политика.
Поселившись в Дублине, графиня Маркевич какое-то время по инерции еще водит хороводы с художниками, актерами и поэтами, но затем решительно меняет кожу. Отныне она – борец за права женщин, рабочего класса и, прежде всего, за ирландскую независимость. Участвует в демонстрациях, выступает на митингах, кормит бедняков картошкой, которую собственноручно чистят такие же светские дамы. Даже попадает в тюрьму (это тоже в тренде) – кинула камнем в портрет его величества.
Главное достижение суфражистской деятельности графини Маркевич – триумф над male chauvinist pig’ом Уинстоном Черчиллем, которого решительные леди прокатили на выборах в парламент.
ХХ век входил в силу, щерил свои отросшие зубы. Время окрашивалось в цвет крови. Передовые женщины вроде графини Маркевич заговорили уже не об избирательных кампаниях, а о военных; не о демонстрациях, а о революциях.
И снова наша бегущая по волнам оказалась впереди корабля. Констанс вступила в подпольную «Ирландскую армию» и начала закупать для радикалов оружие еще до того, как грянули первые выстрелы великой войны.
Дороги супругов тут окончательно разошлись. Казимир уехал на русский фронт, сделался патриотом польской идеи (царь обещал восстановить Польшу после победы над немцами); Констанс же стала противницей войны и врагом англичан, а стало быть в определенном смысле симпатизанткой кайзера.
В 1916 году в Дублине произошло вооруженное восстание против британской короны. Графиня Маркевич надела военную форму и взяла в руки оружие.
Но английская регулярная армия быстро справилась с инсургентами. Графиню Маркевич взяли в плен и отдали под суд. По суровым военным временам речь шла о смертной казни.
Один из членов военного суда вспоминал, что графиня плакала и говорила: она всего лишь женщина, а женщин не казнят. Впрочем, это свидетельство врага и недоброжелателя. Может быть, оклеветал. Сохранились и другие отзывы, вполне героические.
Ничего, в конечном итоге обошлось. Все-таки дама из хорошего общества – не вешать же ее, не расстреливать же, в самом деле. Для острастки приговорили к казни, но «с учетом пола» заменили на пожизненное, а в следующем году вообще отпустили, по амнистии.
И вновь Констанс Маркевич оказалась на гребне волны, опять преобразилась. Больше никаких бомб и револьверов, только легальная политическая борьба – благо женщины в 1918 году наконец отвоевали себе некоторые права.
Графиня Маркевич стала первой женщиной, избранной в британский парламент, а потом - первой женщиной-министром в правительстве свободной Ирландской республики.
Пятая инкарнация: народная избранница
Оценки деятельности и личности этой безусловно выдающейся дамы у современников весьма различны. Мою принимать во внимание не нужно – я ведь искал прототип, который укладывался бы в заранее определенный образ женщины-хамелеона. Биографы же графиней Маркевич в основном восхищаются, так что окончательная ее инкарнация, бронзовая, безусловно заслужена.
Потому что мелочи со временем забылись или утратили значение, и осталось только главное, несомненное: борьба за свободу Ирландии, борьба за равноправие женщин, горение идеей, героизм. Всё это правда, всё было.
Кому же ставить бронзовые памятники, если не такой женщине?
- Вложения
-
- 453725_original.jpg
- (90.23 КБ) 519 скачиваний
-
- 454540_original.jpg
- (61 КБ) 519 скачиваний
-
- 455137_original.jpg
- (48.51 КБ) 519 скачиваний
